Здравствуйте, мисс Разрушение!

«Каждый день мы выбираем, каждый день мы меняемся. Мы — это наш выбор. Те, в кого мы превращаемся, делая эти неуверенные шаги.» - перебирая странницы, я становлюсь терпеливее. Вспоминаю прошлое шаг за шагом. Мой воспалённый разум начал давать сбои ещё в самом начале, но я решительно этого не замечала. Что же, теперь я вынуждена смотреть на получившуюся картину. Мне хотелось бы спрятаться или сжечь эту записную книжку. Когда я её завела? Когда мне было двенадцать? А может и раньше, я уже плохо помню. «Я сделала свой выбор — я меняюсь. Всегда есть выход, даже если ситуация и кажется безвыходной. Я нашла свой выход.» - а я, по видимому, меняться не решаюсь. Но я ли это? Страх остаться вновь в одиночестве кольнул моё сердце. Я наконец открыла душу, но той ли была душа? Не моя проблема. Да, не моя проблема.

***

«Я самолично попалась в эту ловушку. Сама шла в этот капкан.» - Под надписью маленькие рисуночки ни о чём и один внизу, побольше, где две девочки, костёр и танцующие, кругом охватившие их около него. На лицах их улыбки, веселье било через край. Я заведомо знала, что ничем хорошим это обыкновенно не заканчивается, отец прогонял меня. Обычно, если он звал меня к себе, встречал меня у дверей в его кабинет, лишь отчитать, а после говорил уходить. Иногда, конечно, интересовался, как мы с братом проводим нашу наискучнейшую жизнь. Однако, этот раз был особенным. Отец отдал мне кружку – его самую любимую и драгоценную, по его словам. Он был счастлив меня видеть и улыбался. Сказал, что был рад увидеться с младшим братом, моим дядей – Тайо. Завтра поедет в охотничьи угодья и хочет взять всех нас с собой : маму, нашу малышку-сестрёнку, брата и меня — и немного шокировал, ведь поедет даже жена дяди. Обычно они старались держаться друг от друга подальше. Тайо объяснил это тем, что мой отец, Найтом, просто договорился о свадьбе, чтобы наладить связи. Она, эта женщина, была ему полезна. «Любовь в браке», - цитируя моего любимого дядю, - «не всегда должна присутствовать. Должна быть верность. И правда. И дружба, но так не всегда. У нас есть всё, кроме этой любви, моя дорогая милая племяшка.» В тот вечер мы сидели прямо на полу, будто устроили пикник прямо в его кабинете. Он, пол, был прохладный, каменный, с балкона немного дуло и веяло прохладой, но меня это не волновало. Пили вкусный чай, у меня он был кисло-сладкий, зелёный, как я и люблю, а у отца такой красный, будто в него налили кровь, с какими-то двумя торчащими из кружки палками. Пахли они вкусно. Отец сказал, что так выглядит корица. Никогда я ещё в живую её не видела. Чаинки танцевали на дне. Невольно мне вспоминались те танцы и веселье под луной. Мы поговорили о маме. Отец рассказал, как учился в академии до того, как стал императором. Я вдруг вспомнила про репетицию. Я ведь её пропустила! Но разговор отвлёк меня от этой мысли. Оказывается, то, что говорили в историческом справочнике — правда. Ранее академия имела своё личное здание, трехэтажное с пятью корпусами. Жили дети прямо в здании, в пятом корпусе, жилом, как назвал его отец. Рассказал, как один раз попал самодельной огненной хлопушкой в окно какого-то своего соседа снизу, и там загорелись шторы — красивые, с великолепной вышивкой и ужасно дорогие. В тот вечер всё обошлось — их потушили. Парень, что жил там, писал диссертацию за столом, как раз был у окна, в тот момент. Однако на следующий день отцу влетело от деда и директрисы с завучем. И если две женщины его отчитали, сначала в коридоре, а потом в кабинете директрисы, то после его отца шишки сходили недели две. И не то, чтобы Найтом Мьера был недоволен тем, что его воспитывают. Он был скорее задет, расстроен, ему было ненавистно то, что его отец бил его за «каждый» проступок. Помню, тогда в глазах его сияли озорные огоньки, но после они будто потухли. «Такие же, как у Юноны на портрете.» - неслышно пробормотала я. - « Глаза… Точно, то же выражение!» - пронеслось и утихло. Отец смотрел куда-то в даль облаков. Его волосы, что чуть вились у кончиков, глубокого фиолетового цвета, красиво упали на его ровный и острый нос. Он не обращал на это внимания, его мысли, по-видимому, были сейчас очень далеко. В тот момент я впервые поняла, за что именно мама полюбила этого мужчину, почему была с ним так покладиста и учтива и забывала обо всех своих проблемах, когда видела его. Он, такой живой и домашний, в блузе, у которой половина завязок нагло развязаны, и в чёрных приталенных брюках, взъерошенный и тёплый, предстал предо мной впервые. Но перед моей мамой, Каталиной, нет. В тот момент захотелось назвать его папой. Но я не стала, знала, что если так сделаю, то внушу себе надежду на ещё один такой визит. А он может и не состоятся. Как сказал мой дядя - «Кто знает, что за танцы выплясывают чёртики у беса в черепушке.» В моменте он посмотрел на содержимое кружки и ухмыльнулся. Та ухмылка была скорее похожа на отчаянье, он будто вспомнил что-то такое далёкое и приятное, что уже не вернуть. Вознёс кружку над головой, направил вперед и смотрел. Смотрел не на кружку, на ковёр на стене. Я подсела поближе, и отец обратил на меня внимание, лишь искоса глядя. Подхватил под руки и посадил на свои колени. «Смотри!» - улыбался он мне так впервые. Наверное, впервые. По крайней мере для меня всё так и было. Я уже видела этот ковёр до этого, в день, когда я сюда попала в первый раз. Однако теперь сложилась полная картинка. Глупый змей не мог найти выход, нужную дверцу, хотя та была у него за спиной! О, святой Энгельсон, это ужасно рассмешило меня. Я в голос расхохоталась и отец поддержал мой порыв. Мы сидели и буквально тряслись, будто ненормальные. А когда успокоились, вышли на балкон, смотреть на чудесные звёздочки. И такие же звезды сияли в моих глазах. Ветер тихо шелестел листьями сказки, а я, улыбаясь, слушала. Он будто зазывал меня обратно в комнату, подталкивал уйти, но я сопротивлялась, не хотела. Зачем же уходить, если мне так прекрасно на душе? Чудесный вечер, прекрасный вечер! Мы допили чай, папа отвел меня по коридорам до моей служанки. В тот день впервые он поцеловал мой лоб и сказал мне ни за что не сдаваться. Старая женщина провела меня в комнату. Было уже поздно, братец ждал меня на кресле в моей комнате, у окна, с кружкой горячего молока и печеньем. Смеркалось. Мы легли спать после расспросов служанки, она ушла собирать наши вещи. И мы, по-привычному уже нам, уснули в обнимку в моей кровати. Кажется, это был мой счастливый день. Жаль, в нём не было Кельды.

***

Очередной скучно-интересный день. Очередной поход в библиотеку. На этот раз я хотела почитать мистическую сказку, которая была основана на каком-то реальном событии. За окном дворца, в котором я была заперта уже как третий год, послышались детские голоса — то ребятишки напевали считалочку. Мне она казалась отчасти непонятной. Да и детям скорее было невдомёк о чём там говорят. «Такие странные.» - подумала я, сама не осознавая, что я такая же, как и они. Всё-таки я, как и эти дети, попали сюда не просто так. – «И причём тут кит?» Детский смех разлился по саду. Ребятня играла в классики и проговаривала стишок. Кем он был написан — никто не знает. Видимо, что-то из народа. - Кит по небу проплывает! Небо синим покрывает! - кричал мальчишка. - Эй, скорей пошли играть! Там по полю танцевать! - продолжала за ним девочка. - Нас не тронут злые волки! - Тишь и ночь и так недолги! К ним прибежала ещё одна девчонка. Все они были лет семи, может даже шести, на вид. Ранних сюда и не брали. Девочки сцепили руки и закружились, отходя от классиков. Мальчик продолжал. - Там, по лесу, кувырком пронесёмся под мостом! Девчонки подхватили и продолжили по строчкам : - И у речки, там словечки! - Шепчут так, чтоб ты не знал! - Тихо! Где-то человечки! - Ловят шёпот наш, запал! Я отложила книгу, стала смотреть за их весельем. Мальчик прыгнул на последнюю клеточку, подбежал к девчонкам, и они весело хлопнули в ладоши. Взялись за руки, закружились, а после побежали в здание. Я оглянулась. В библиотеке было пусто и по-спокойному тихо. Как и должно быть в библиотеках. Тут ведь свои порядки, не так ли? «М-да уж, грустно как-то. И одиноко. И тут жил ты, отец?» - мысль, прозвучавшая у меня в голове, скучна. Нудятина какая-то. Да, академия отчасти место не особо радостное и порядком скучноватое. Но здесь мне дают новые знания, в отличие от занятий с мисс Эйн дома. Живу я тут, как и мой отец, в пятом корпусе на третьем этаже. Тут и впрямь пять корпусов. Зданий несколько, надо пройтись либо по наружным коридорам, они — просто застеклённые тропинки, либо по парку академии. Корпуса располагались рядом друг с другом, а ещё недавно тут построили целую парковую зону! Правда многие называют её сквером. Хотя, разницы между этими двумя названиями для меня нет, если честно. Да и для многих тут тоже. Когда есть свободное время, там можно прогуляться и развеяться. В общем, хорошее местечко. Так вот, что это я? Только пятый корпус был жилым. На первом этаже главная лестница и две развилки — в столовую и в гостиную. В столовой штук двадцать пять длинных столиков с лавками, всё деревянное. Многие здесь сидели группами и общались за едой. В конце комнаты длиннющий стол, и там за ним стояло две-три женщины, которые раздавали еду. Выбрать можно было самому, что очень удобно, ведь я нечасто хотела есть утром или днём, скорее на ужине наедалась и шла либо на вечернюю лекцию, либо в библиотеку. Если говорить про гостиную, то там было комфортно. Людей там часто было много, однако даже так я чувствовала, будто меня обнимают мама с братом. Было хорошо. В гостиной стояли примерно семь, а может и восемь, кресел, мягких и больших, с высокой спинкой, пару раз я в них даже засыпала. Стояли по углам и возле широкого дивана. Все они были одинаковы — коричневатые, с каким-то причудливым золотистым узором, с каштановыми подлокотниками и ножками. Диван стоял прямо напротив камина, у той стены, в которой был вход в гостиную. А посредине комнаты стоял резной каштановый стол с бежево-золотистой скатертью, вокруг него стулья с пышными подушками, такими же, как и диван с креслами, тоже с высокими резными спинками и высокими ножками. Дети на них забирались с трудом, но вот я с одноклассниками их облюбовали. Я сидела там, за столом, только если там были ребята, с которыми я сдружилась за эти годы в академии. С остальными я не особо разговаривала. Но компания наша была большой, так что не могу сказать, что я жалею, что не интересуюсь новыми знакомствами. Второй этаж, как и третий, уже были жилыми. Чтобы на них попасть, надо было пройти по широкой тёмной лестнице, которая встречала прямо у входа в корпус. Пятый корпус, кстати, был расположен в самой середине академии и являлся как бы главным корпусом. От него до каждого корпуса надо было идти всего ничего. Второй этаж был, впрочем, не только жилой зоной. Там была ещё и любимая мной библиотека. Личная библиотека академии! Книги там были разные, некоторые из них я до этого уже читала, когда была ещё дома, в своём дворце. А были и другие. Особенно мне полюбились сказки, здесь они были со скрытым смыслом. Люблю загадки! На втором этаже были ребята помладше, у которых только начиналась учёба, и ученые, их тут совсем немного. А на третьем были мы, средние и старшие. Старшими считались те, кому уже было шестнадцать, мне до них ещё два года, однако я уже знала много, почти как они. Учителя говорили, что моя спешка иногда меня подводит. Но многим нравится то, как быстро я мыслю. Да и мне самой похвала по душе. Про остальные корпуса я знаю немного, чаще всего мы находимся только на одном основном этаже в корпусе. Первый корпус — теория, второй — практика, и всё это о магии. В первом мы изучали устройство и историю мира, когда-то учили какие-то старые заговоры или заклинания, но это не использовали обычно на практике. Там проходили и обычные уроки, например, по Энгельсонскому или теории счёта. Во втором как раз таки практика. Там, на первом этаже, такая же развилка в раздевалки и предметницу — так называли комнату, в которой лежали всякие приспособления, которые могли понадобится нам на занятиях, однако туда мы заходили крайне редко. Второй этаж же был предназначен для тренировок. Несколько классов были с привычными партами, а остальные — с просторным залом и завешенный разными эмблемами с именами великих людей с этой академии. Мы не ходили по классам, всегда был один и тот же, выделенный под наш класс, но я видела, идя по коридору, в дверном проёме и другие кабинеты. Такие же красочные, все они — с темными деревянными полами и светлыми стенами, большими окнами, их было по два-три на стену и высокими потолками. В каждом корпусе так было. Мне казалось, что это просто и чувственно, и мне нравилось то, что шторы у каждого класса были разными, но все в одном стиле. Там я чувствовала себя так, будто я нахожусь в каком-то очень тайном волшебном месте. Третий корпус был не особо-то и корпусом, а скорее просто тренировочной площадкой. Просторной, ограждённой высоким деревянным резным забором, который порос плющом. Там иногда старшие ученики устраивали игры, учёные, которые тут жили и, оказывается, иногда читали нам лекции, экспериментировали каждый с чем-то своим. Видимо Юнона когда-то тоже преподавала кому-то здесь. Это радовало меня — сейчас я хожу по зданиям, в которых раньше ходила эта красивая и статная женщина. Её портрет и имя, кстати, висели почти в каждом классе. Четвертый корпус был предназначен для изучения мира. Он был как музей или выставка, где всё было подписано, расписано и показано. В общем, для меня это место отныне — скука смертная. Однако есть те, кому это место интересно. К примеру, моя подруга. Элли интересна история, а это место — часть истории. Сюда мы приходили на первых годах обучения, обошли все этажи, даже подвал, кроме третьего этажа. Там обитали учёные. Почти четыре года пролетели незаметно. Былые одноклассники общались со мной хорошо, иногда приезжали сюда навещать меня, многие правда просто писали, но я всё равно рада, что мы ладили. Я частенько жалею, что не могу протестовать отцу. Ну, хотя бы здесь меня никто не трогает. В последний раз, четыре года назад, когда я его в последний раз видела, он зашёл дальше обычных отчитываний, лекций или криков в моей комнате. Меня ударили. Отец узнал, что я была за пределами дворца в тот раз и очень сильно ругался. Но ругал не так, будто переживал за меня, как за дочку. А так будто я была его собственностью, куклой, которая должна принадлежать только ему. Возможно, в тот день я осознала, что он меня никогда не любил и не полюбит. «Ты можешь сбежать.» Я могу сбежать? Зачем мне это? На кой черт мне сдалось бы сбегать из собственного дома, от своей семьи? Я помню его злые, отдающие холодом, глаза. Они у него всегда будто тёмные, но в вечерней полумгле создавалось ощущение, что они почернели от ярости. Таким я видела его впервые. И голос, как клинок, разрезал моё сердце. «Захочешь. Можешь захотеть. А у меня на тебя ещё планы, так что ты никуда не уйдешь. Я не могу тебя отпустить.» И так я оказалась здесь, взаперти. Зато тут куда легче учиться, да и опросы тут явно полегче, чем у тёти Эйн. В тот вечер я расплакалась. Получила раз пять по лицу, так, что щёки горели и зудели, и ударилась спиной об стену. Отец взял меня за ворот моего платья и швырнул, будто я ничего не весила. Смерил взглядом, колким, неприятным. Я вспомнила его тем вечером, когда мы были дочерью и отцом. Настоящими! Он спросил поняла ли я его. Я кивнула и выдавила из себя улыбку. Холодную, как и мысли в тот момент. «Я не буду скучать по дому. И по отцу тоже. Убью окончательно свои чувства своими же руками.» Мне не дали попрощаться ни с кем, кроме тёти Эйн. Они с Найтомом провожали меня в долгую дорогу и долгое, как я узнала сейчас, пребывание в неволе. Относительной, на данный момент. Так то, я полностью свободна в передвижении по академии. Отец лишь проследил, чтобы я дошла до выхода и ушёл, а Эйн… Обняла меня. Было видно, что она знала, что я чувствую, точнее, думала, что мне больно. А я была зла. Ужасно зла на своего отца. На себя, на весь этот чёртов мир. Но в конечном итоге злость унялась и сейчас я не чувствую ничего, кроме тоски. Всё уже сказано. Не осталось и ссадины. За то время, которое я тут провела, я успела порядком поменяться. Возможно, когда я окончу обучение здесь, меня не узнает никто из моей семьи — вот настолько я изменюсь. И внешностью, и характером. В детстве я была бойкой девчонкой — так мне говорят мои воспоминания. Доброй, милой, отзывчивой, всегда на позитиве. Я любила приключения, не терпела скуки, тянулась к знаниям и очень любила болтать о всякой чепухе. Я и сейчас такая, но с кем попало так себя вести точно не буду. Друзья здесь у меня есть, но даже из них всех — не со всеми я так себя веду. Сюда же, кстати говоря, отправили год назад и Анголи, мою былую одноклашку, но по её собственной инициативе. Мы находились в разных классах, потому и не общались. Она изменилась — стала выше и куда красивее, характер её теперь стал более рьяным — то можно было объяснить нашим возрастом, нам ведь четырнадцать. Отчасти, я ей завидовала, она была старостой и тут. Звёздочкой класса и отличницей, правда вот в практической магии у неё были проблемы. Её родители до последнего не хотели отпускать её так далеко и вскоре стали приезжать к ней каждый месяц на два дня — в последние субботу и воскресенье, даже забирали её в летние отпускные и на праздник Минсорти. Ко мне же ездили редко. Точнее, раньше так было, ещё когда я сюда только приехала. Сюда приезжали брат с мамой. Первые три месяца они ездили ко мне по выходным, когда у Марка не было занятий и мама чувствовала себя хорошо. Однако позднее его отправили в училище, ему всё-таки исполнилось семь лет! Я завела дневник. Точнее, просто вела записи в пустой книжонке, которую выпросила у одной девочки на занятиях. Теперь мы с ней отличные подружки, ведь учимся в одном классе! Туда она делала заметки. Книжка была твердая, обернутая в кожу, уже изрядно потрёпанную, матовую, но всё же качественную. Листики там были немного мятые, но меня устраивал такой расклад. Я просто писала, рисовала и думала. Тут, взаперти, много думаешь и много вспоминаешь. Однако у меня не всегда хватало на это времени, надо было заниматься учёбой. Часто тут волновалась. На самом деле по-разному — когда за экзамены и зачёты, когда за полученные баллы нашего класса, иногда за своё питание или сон, иногда — из-за прочтённой книги, а бывало и так, что волновалась за своё будущее...