Здравствуйте, мисс Разрушение!

И, знаешь, дни пролетели незаметно. У меня вновь начались занятия и танцы с имперским этикетом. Теперь два раза в неделю я виделась с Тайо, что не могло не радовать! Несколько часов мы проводили вместе за чаем, сладостями и светскими разговорами в оранжерее или его покоях. Часто я видела его жену – она увлечена игрой на арфе. Иногда я брала брата и сестру, но Марку быстро наскучила "светская мурня", он приходил слушать арфу. Сестрёнка здесь появлялась редко, только если ей хотелось посидеть на руках у дяди, поесть сладостей. Иногда, бывало так, что Тайо отвлекался от наших посиделок и просил принести деревянные мечи. Начинались бои, и никто не считался даже с тем, что я девчонка! Из-за этого я ещё больше полюбила дядю и визиты к нему. Там меня воспринимали всерьёз. Возможно, будь его дочерью, я была бы счастливее? А вот на танцы я ходила куда чаще. Со мной тренировался брат, он был моим партнёром, так мы могли сразу отработать, что выучили – из теории в практику. Нашем учителем вновь стала тётя Эйн. Я соскучилась по её урокам. Она строга, да и пусть, зато с ней я уверена, что у меня всё получится правильно. Единственное – нет желания брать с собой служанку. Не хочу, чтобы она была в курсе всего того, о чём мы болтаем с семьёй. Просто отпускаю её отдыхать. Она часто ходит в город, приносит мне оттуда книги и интересные сплетни, для этого я часто выдаю ей карманные деньги. Так как я принцесса и наследница – по традициям нашей семьи – у меня недавно появился свой собственный счёт. На нём не так уж много, но мне хватает. На эти же деньги мне иногда шьют новые платья. Но это редкость, я была бы рада, если бы мне сшили костюм для верховой езды. Постараюсь уговорить Викторию сходить в город, дабы мне сшили один такой. Я даже нарисовала эскиз! Вскоре приблизился первый праздник. День рождения сестры – его мы отмечали все вместе. К вечеру императорская семья собралась в пиршественном зале. Длинный дубовый стол ломился от яств, но центром всего была маленькая именинница. Оказалось, отец нашу Вай очень любит. Когда сестра просилась на руки – отец брал её, а когда и вовсе просила танцевать – приказал принести арфу и играть им. Служанки здесь обучены хорошо. Возможно, я не замечала этого, когда была меньше, но здешние слуги в принципе много чего умеют. Быть может, если бы у меня тоже была арфа, то я бы не так часто уходила в библиотеку на добрую половину дня? К матушке я решилась зайти только через неделю после приезда. Брат сказал правду: она исхудала, побледнела и осунулась. От былой её красоты остались лишь мои расплывчатые воспоминания. Волосы её поредели, глаза утратили былую искру, а улыбка яркость. Теперь вместо матери я видела в постели осевшую, калечную женщину. Мне стало её жаль. И почему-то я жалела себя. В момент моего первого смелого визита к ней, ничего не слышавшая и не знавшая, она спала, и я была этому рада. Рада, что она не увидит моих слёз по ней. Рада, что не будет вспоминать моё горюющее лицо, а запомнит скорее мою детскую улыбку. После я приходила лишь когда матушка не спала. Я слегка утомляла её разговором, а она только радовалась и гладила мои руки, волосы, говорила, как я выросла. Марк тоже приходил, но не так часто. Вновь с моим приездом он полагался только на меня. Вай, пусть и не сразу, тоже вскоре доверилась мне, и мы жили теперь, как обособленная кучка детей, у которых их вторая мама – я. Они могли паясничать или скучать, отвлекать меня, но я любила их, а значит со всей своей любовью я могла их вытерпеть. Вайолет не была такой же непоседой, каким был Марк, так что мне было легче. Часто мы с детьми, дядей и его женой собирались в оранжерее. Туда приносили инструменты, и втроём мы играли разные сценки. Они были разными, но чаще мы просто паясничали. Всегда после мы пили чай со сладостями и либо слушали, как играет Лилиан Мьера и учит меня на своей арфе, либо читали стихи. К нам частенько в гости заходили перед праздниками разные люди. И как радостно видеть господина Араши на наших посиделках! Из-за его простого присутствия ко мне вернулось былое вдохновение. Я вновь стала мечтать, сочинять. По-детски, как раньше. В один из таких дней, под мягкий перезвон чашек, я набралась смелости: – Господин Араши, на днях вечером меня посетила муза. – Муза, говоришь? – Тайо отвлёкся от книги, которую читал, и ехидно улыбнулся. – Надеюсь, ты провела ей хорошую встречу, мисс. Обычно такие визитёрши бывают на удивление нетерпеливы до пера. Они не так скучны, как некоторые дневные гости. – Хоть кто-то в этом месте принимает интересные визиты. – Тихим смехом ответила Лилиан, искоса взглянув на мужа. – Ну посмотри на неё, Араши! – Всплеснув руками, и явно проигнорировав шуточную колкость супруги, с деланным вздохом Тайо жаловался. – Вчера она боялась собственной тени в коридорах и просила идти с ней до покоев, а теперь хочет, дабы её покои посещала муза! Лилиан шутливо хмурила брови и трагично вздыхала – кажется, наш стол теперь их сцена. Араши, устало вздохнув, успел только рот открыть, как Тайо продолжил свою тираду. – Это нам не уроки этикета – это признак сумасшествия или какой-то умственной деформации. – Уже глядя на меня, Тайо покровительственно мягко улыбнулся – лишь уголками глаз, как он умеет. – Поздравляю, друг мой. Вы, кажется мне, заразили мою племянницу самым неизлечимым. Араши закатил глаза, а мы: брат, Лилиан и я – тихо рассмеялись, ловя на себе косой его взгляд. Солнечный зимний день – в оранжерее как всегда тепло, так что мы можем сидеть в легких одеждах. Болеро прикрыло мои плечи, я достала из маленького внутреннего кармашка свою записную книжку. Здесь я чувствовала себя свободно, знала, до отца точно не дойдёт то, что делаю и говорю. Араши, прочистив горло, всё же ответил: – Видимо, вы всё же решили развивать ваш талант. – Мужчина, сидевший с нами за столом, поправил свои очки и отпил чаю. – Что ж, вы, дитя, довольно умны. Прочтите мне ваши творения. – Что вы, господин Араши, это не то, чтобы творения. Просто маленький детский стишок. – Я, смутившись, улыбнулась и открыла книжонку. В самом конце оранжереи послышались шорохи. От входа кто-то двинулся к нам. Мы дружной компанией переглянулись и уставились в проход меж листвой. Оттуда вышли две статные фигуры – женщина и мужчина. Я выдохнула – то были Эйн и её подчинённый, Соррел. Он, уже давно привычный мне, будто до смерти уставший, но красивый и несмотря на все свои заморочки, ухоженный. Блондин, имя его с Древнего Энгельсонского переводится как "Компетентность". Хотя, возможно, меня подводит память – здесь мы говорим на упрощённом языке. Его имя выбирала ещё в отрочестве сама Эйн. Если честно, до какого-то момента я задумывалась: почему она не сменит слугу? Но пришло осознание – он полезен. Соррел умён, расчётлив и невероятно эффективен. Всё, за что он берется, доводит до безупречности. К достоинствам прилагается безупречное происхождение. Да и красив. Видимо, именно поэтому у госпожи Эйн до сих пор нет мужа. – Добрый день вам, друзья. Не примите ли нас? Сотрапезничаем. – Эйн мягкой улыбкой поприветствовала нас, сняв бархатные белые перчатки. – А, наша госпожа Эйн. – не вставая, но с лёгким кивком Тайо приветственно ухмыльнулся. – Вы вовремя. Мы как раз переходили от всеобщего сумасшествия и выживания в нём к дару стихосложения. Ваш опыт в первом, несомненно, будет кстати. – Ваша светлость слишком добр, – слегка сощурив глаза, она вежливо улыбнулась и прошла к столу, но чувствовалась в её улыбке какая-то скрытая холодная насмешка. – Мой опыт может научить, разве что, не дерзить вышестоящим лицам и не наступать на ноги партнеру по танцам. В наше время это и есть базовая стратегия выживания. – О, дорогая Эйн, ты преуменьшаешь свои умения. – Он, с видимым удовольствием от словесной перепалки, откинулся на мягкую спинку стула. Братец отодвинул стул для Эйн рядом со мной и Араши. Тот разливал чай гостям. Соррел склонил пред нами голову, проходя за своей госпожой. – Чем занимаетесь? – Обратившись ко мне, она взяла с рук Араши чашечку чая. – Досуг у вас, как вижу, разнообразен. – Хакари недавно писала стихи, я просил прочесть. – Араши, передав чаю и Соррелу, поцеловал тыльную сторону руки Эйн. Та кивнула, мягко улыбнувшись. Соррел сидел рядом с ней, подвинув пред тем стул своей госпожи ближе к столу. Молча стал слушать, накручивая тоненькую светлую прядку своего длинного хвоста на палец. С важным видом, мотнул головой, поправляя очки. Они подскочили с носа и сами стали на нужное место. – Что ж, Хакари, раз уж мы собрались, не окажешь нам чести? – От её слов стало слегка нервно. Учитель, увидев лёгкий испуг, коснулась моей руки – и всё внутри потеплело. – Конечно, госпожа. – Я старалась улыбнуться как можно искреннее, дабы не выдать страха. – Вы не судите строго, я долго не писала. – Уверен, у тебя вышло чудесно. Мне уже много раз доводилось слышать, как ты пишешь. – Араши, подняв чашечку чая, качнул ею в мою сторону в знак поддержки. Вмиг все звуки стихли. Даже брат отложил ложку и перестал лакомиться сладостями. Я встала, положила грифельный карандашик на белый резной столик и прокашлялась. Волнение мелкими мурашками пробежалось у меня по спине. В ушах я слышала мое сердце. Стараясь звучать уверенно, читала: – Песнь нежной арфы, разливаясь, Нам осветит весь коридор. Я, тихо в спальни пробираясь, Сдержу наш тайный уговор. Танцуя, тени разлетелись, И сад теперь залил твой свет. Мои сомненья вмиг разбились. Я Верю! Друг мой, дай совет. Я затихла – продолжение пока не написано. Глазами я сверлила собственные туфли, спустя мгновение расслабилась, осела на стул. Краешком глаза заметила, как Араши и Эйн, переглядываясь, улыбаются. Брат захлопал в ладоши, вскоре к нему присоединился дядя и его жена. – Вот видишь, Лилиан, я правильно говорил, – Тайо придвинулся ближе к своей жене, говоря тихо, но так, чтобы его услышали остальные, – если оставить нашу племяшку наедине с Араши и его книгами, то вместо светской барышни мы получим поэта-партизана. Ты слышала? Она сказала, что зальёт весь сад! Это звучит как предупреждение, моя дорогая. – Особенно садовнику. – С лёгкой ухмылкой добавил Соррел. – Твои шутки, милый, так же не в тему, как вода в библиотеке. – Она бросила в него угрюмым взглядом, но Тайо его проигнорировал. – И пахнут они не розами, а пылью. Так что перестань смущать ребёнка. – О, свет моих очей, прости. Ты права, как всегда, – весьма колко сказал он, растянув губы в улыбке. – Пыль в моей власти, моя стихия. А вот Хакари, как мне кажется, стихия – огонь. Надо признать, управляемый. Это куда интереснее просто пламени. – Вы, как ценитель, Эйн, должны это оценить. – Араши, в знак уважения, видимо, спустил на кончик носа свои очки. – Наш двор лихорадит от искусственных сплетен, а тут – настоящая, живая метаморфоза. – Я надеюсь, коллега, что поспособствую превращению партизана слова, как сказал наш друг, в дипломата движения. – Эйн легко посмеялась, показав ровные белые зубки. Клычки сильно выделялись, но это только добавляло ей шарма. – Право, коллега, я начинаю гордиться нашей оранжереей как местом зарождения интереснейших явлений. – Я говорил, Лилиан, – вновь Тайо к жене, – что настоящая магия творится не в твоих книгах, а прямо здесь, в этом ребёнке! – Единственная разумная мысль, высказанная тобой за весь вечер. – Не глядя, она встала с места и прошла к арфе, легонько перебирая струны. Те издали нежный, текучий звук. – Растроган твоими словами, супруга. – Он игриво рассмеялся, но быстро успокоился и продолжил. – Значит, вечер удался. И всё благодаря тебе, маленькая мисс. Слегка смутившись, я пожала плечами. Брат передал мне новый кусочек торта, мило улыбнувшись. Однако, съесть его я не успела. Соррел, встав с места, похлопал меня по плечу, похвалил и попросил сыграть госпожу Мьера, чтобы станцевать со мной. Братец тоже захотел, пригласил тётю Эйн, и так мы продолжили веселиться. Я всем своим сердцем лелеяла такие посиделки. Особенно нравился мне этот контраст между уличным холодом за стеклами и теплом оранжереи, в которой мы нежились. Все мы знали, что этот холод снаружи никогда бы не смог пробраться в наши души, пока мы вместе. Однако, несмотря на всё это, близился мой выход в свет. Я всё чаще заходила в библиотеку и пропадала там. С отцом я совсем не виделась, а мама к холодам стала всё больше спать, и я перестала её беспокоить. Скучно мне не было – дни моей учебы продолжались с Эйн до начала Минсорти. И так подошёл день, когда суждено мне было выйти в свет. Я воспротивилась надевать на себя затяжку. Для меня это не часть гардероба, не одежда, даже не конструкция. Он был создан, дабы сломать моё тело и пересобрать его по идеальному эскизу – образ изящной и безголосой куклы. Даже от взгляда на него кожа вспоминала давление, а грудь то, как тяжко мне давался даже короткий вздох. На мои протесты служанка первостепенно побежала жаловаться. Я, в расслабленном положении духа, в неглиже, стояла у окна и всматривалась в утреннее небо. Утро сегодня было прекрасным – прохладный ветерок шевелил мои волосы. Зимняя прохлада тихо пробиралась в комнату, она морозила, а не замораживала. Я не прислушивалась, но даже так издали мне слышался голос Виктории. Ветер за окном стих. В тишине стало слышно, как где-то глухо хлопнула дверь, а потом – размеренные, тяжёлые шаги по коридору. Я замерла, непроизвольно приложив руку к шее. Шаги остановились у моей двери – на секунду показалось, что они пойдут дальше. Но тщетно – щёлкнул замок. В комнату медленно, как заползают змеи, вошел Найтом Мьера, недовольный до такой степени, что вокруг глаз у него заметно краснело. Кулаки его были сжаты до побеления. Интересно, задумывался ли он о той боли, которую сам себе причинял в тот момент? Взгляд его пробежал от меня к корсету, лежавшему на постели. Я даже не заметила, как вошла Виктория – она уже пряталась в тёмном углу, сожалеюще блестя глазами. Всё произошло слишком быстро. Я только увидела, как он резко взмахнул рукой, и в следующее мгновение в живот впился тупой, оглушающий холод фарфора. Я не успела ни подумать, ни испугаться. Звук удара – глухой, слегка хрустящий хлопок – я услышала раньше, чем почувствовала боль. Острая, она пронзила моё тело, и я более чем уверена, что теперь на этом месте останется синяк. Всё-таки, статуэтка, которую он в меня бросил, довольно увесистая. – Подойди. – стоя в дверях, он говорил тихо, грубо и требовательно. А я, скорчившись, еле стоя на ногах и трясясь от боли, ответить не могла. Найтом тяжело выдохнул. Я видела, как он зло пилит взглядом корсет. – Объясни мне это. – И его взгляд медленно переполз на меня. – Я, – и слегка закашлялась, – не могу. Он слишком... – "Не могу" – слово для служанок. Для наследницы моего трона есть слово "Должна". И я сползла на пол. Он не хотел останавливаться, двинулся ко мне. Согнувшуюся от боли и державшуюся за живот, схватил за волосы и выпрямил. – Хватит паясничать. – грубым шёпотом мне прямо в ухо. А после удар в живот, куда-то под грудь. – Корчить гримасы ты будешь в саду, а тут со мной играть не надо. Ты должна делать, что положено, и никакие твои желания не должны уступать моему слову. Воздух вылетел у меня из лёгких. Колени пробрало мелкой, неприятной дрожью. Дышать было больно. Каждый вдох давил на горящее кольцо внутри. Я пыталась вдохнуть глубже, но тело не слушалось, выдавая лишь короткие, истошные вздохи. Во рту появился странный металлический привкус. От него у меня скрутило живот. Он отпустил меня за секунду до того, как я начала глотать воздух, как выброшенная на сушу под раскалённые лучи рыба. Мне хотелось ответить ему что-то, но поняв, что и звука издать не могу, я просто свалилась перед ним. Из глаз потекли горячие слезы. Я не могла их контролировать, и за них мне стало ужасно стыдно. Он не унимался. Я почувствовала, как мои волосы наматывают на кулак. Меня силой подняли за них в воздух, так, будто я не весила и грамма. Стало больнее, чем в первый раз. Найтом поднял меня так, что наши глаза оказались на одном уровне. Увидев моё заплаканное лицо, на его смазливой морде расползлась сдержанная звериная улыбка. – Ты будешь делать, что должно. – Он подошёл к стене и прижал меня рукой за горло. Вдавил так, что дышать мне стало трудно, я чувствовала, как с каждой секундой сознание моё угасает. В панике, я бегала глазами по комнате, тормошила ногами, била стену. Взгляд наткнулся на служанку, и я мысленно молила о помощи, но та лишь безучастливо отвела взгляд и вовсе скрылась, прикрыв дверь. – Ты должна выглядеть так, как требуется. Ты должна перестать думать, что твоё «Не могу» имеет какой-то вес. От злости, что ещё каплей оставалась во мне, я вцепилась ногтями в его руку, но он, будто совсем не обратив внимания, ещё сильнее сжал моё горло. Теперь сил на борьбу у меня не осталось и вовсе. Я слышала, как он говорит что-то сквозь звон в ушах, но слова рассыпались на отдельные звуки, лишённые смысла. – Какая же ты... – И глухой удар по щеке, приводящий меня в чувство. Он заговорил, кажется, ещё тише, чем раньше. Голос его стал ниже, страшнее, и мелкая дрожь прошлась у меня по телу, оставляя мурашки на коже. – Возиться с тобой – расточительство моего времени. Ты не переняла и капли её характера. Ха... Ты позволяешь себе слабость. Слабость – это трещина в фундаменте. А трещины заделывают. Жестоко. Чтобы другим неповадно было. Я непонимающе на него взглянула. Как мог человек, нет, император, солнце нашей империи, так обращаться с принцессой? Со своей дочерью? – Разве тебе не понятно, – тяжко и монотонно продолжал он, – что даже при том, что ты для меня выгодна... Даже так нужно продать тебя дороже. Если будешь вести себя, как подобает госпоже, то наконец сойдешь хотя бы за подобие моей дочери, не то, что наследницы, понимаешь? Конечно же, я не понимала. Но ничего я поделать не могла, лишь болтала ногами и теряла воздух, закатывая глаза. – Сегодня тебя ждёт знакомство с будущим мужем. – Он отвернулся, потер переносицу свободной от моей шеи рукой. Вжав меня в стену с силой, всё так же спокойно сказал. – Будь добра, не подведи меня, веди себя достойно. Глаза мои начали закрываться, в них темнело, но я кивнула и меня наконец отпустили. Комната накренилась, кровать уплыла в сторону. С громким стуком, я рухнула на пол. Я быстро скатилась по стене, даже не поняв, как оказалась на полу. Лицом лёжа на ковре, я пыталась вздохнуть. И боль с новой силой пришла только теперь – раскалённым кольцом ниже груди, выжигая из неё воздух. Он резко стал попадать в мои лёгкие, и я закашлялась. В попытке подняв голову, я скривилась в неуклюжей позе, однако и это мне не помогло. Откинув прядь спутанных волос с глаз, я увидела его. Он стоял надо мной, поправляя манжет. Не запыхавшийся. На его лице не было ярости – только холодная, сосредоточенная усталость, как у человека, выполнившего неприятную, но необходимую работу. Это было страшнее любого его крика. – Теперь ты поняла разницу? – Не отвлекаясь, он опустил взгляд на меня. – Между «Не могу» и «Нельзя»? Между твоим желанием и моим приказом? Запомни эту боль. Это – язык, на котором говорит мой порядок. Выучи его. Слеза прокатилась из уголка глаза к кончику моего носа и упала на пыльный ковер. Я опустила глаза на свои стиснутые ноги. – Корсет будет надет. К положенному часу. – Я услышала, как шаги сделали оборот и зашагали прочь. Но резко остановились на несколько секунд. – Или следующее напоминание будет ещё доходчивее. Мне не нужны крики, чтобы донести до тебя, кто среди нас выше. Результат будет тем же – ты меня поняла. Отец вышел молча, подняв статуэтку и хлопнув дверью – я более чем уверена, что не от злости. А я осталась в комнате с разъедающим изнутри чувством злости, непонимания и предательства. И всё-таки этот панцирь из китового уса на мне затянули. Рёбра мои, и всё, что под ними, ныло – теперь там зиял синяк, побольше, чем у Марка. Да и на шее тоже, пусть ожерелье прикрыло остатки рук моего отца, но она посинела так же, как и мой живот. И под вечер я направилась в бальный зал. Конечно же, со мной пошла и Виктория. Она была обязана, однако меня тошнило просто от осознания, что я вынуждена делить с ней воздух. Я старалась не показывать своей ярости, но та увеличивалась с каждой секундой её пребывания рядом со мной. Пусть она и постаралась загладить передо мной вину мазью, нанесла её на новые синяки, смыла с меня пыль и слёзы, утешила и ещё сотню раз попросила прощения. Я постаралась простить её, но не могла. Гул голосов был слышен ещё с моего третьего этажа. Видимо, людей собралось много больше прошлых раз, что я размыто помню. Я прошла на второй этаж, по пути встретила дядю с его женой. Из-за приготовлений к праздникам я не видела их с недели две! Женщиной госпожа Лилиан была стройной и по-изящному очень красивой. Тело её сковывал такой же корсет. Однако выглядела она счастливой. Шли они под руку, оба по очереди обняли меня и погладили по уложенным волосам. Тайо завёл со мной короткий, но слегка поднявший мне настроение диалог. Однако из-за служанки открыто говорить мы не могли. – Не хотела бы ты после всего выпить чаю? Как в детстве, маленькая мисс. – В оранжерее, с Марком? – поинтересовавшись, на моём лице заиграла хищная улыбка. – Нет, что ты. Мы ведь ещё ходили в мои покои, в гостиной ты слушала арфу. Разве не помнишь? – Тайо, как милый хитрый кот посмотрел на свою жену. Та лишь отвела взгляд, закатив глаза. Виктория точно этого не увидела, девочка шла у меня за спиной. Я подавила тихий смешок. – Как, когда к нам влетела белая птица, и мы смеялись так, что книги полетели с ваших полок? – Ве-ерно, – протянул он и, кивнув одобрительно, продолжил. – Вот только то была не обычная птица. А ты помнишь, маленькая мисс! – Конечно, господин Тайо! Как же я могу не помнить эти прекрасные посиделки. – Я покосилась назад, на служанку, и заговорила нарочито жалобно. – Особенно после того, как на уроках этикета вы меня так мучаете. Всё, что мне остаётся – вспоминать наши с вами счастливые деньки! Мужчина заговорщицки улыбнулся и стрельнул хитро своими глазами в мою сторону. – Так уделишь мне время? Скажем-м, – он взглянул на жену. Они перекинулись странными, непонятными мне взглядами и Тайо вновь обратился ко мне, поправив выбившуюся прядь серебристых волос, – завтра вечером, часов в пять. Сойдёт? – Конечно! – Радостно и без раздумий выпалила я. – Учтено! Тогда жду тебя, Хакари. – Улыбнувшись, Лилиан кивнула мне, и они ускорились, обойдя меня, вскоре скрывшись за поворотом. Брата и сестру я встретила уже за дверьми – они стояли за большой бордовой шторой с золотой вышивкой. Наши платья с Вай были, на удивление, почти до каждой детали схожи. Их будто вырезали из одного куска сегодняшнего зимнего неба. Теперь, вспоминая его красоту, у меня кружится голова и стучит всё быстрее сердце. Я взглянула на Марка – его непослушные кудри были уложены с блестящей геометрической безупречностью. Со стороны мы выглядели не как дети, а как три идеально отшлифованных драгоценных камня в золотой оправе – воле нашего отца. Стараясь не думать о произошедшем сегодня, я спряталась вместе с ними в тени и выглянула в зал. Со второго этажа вид открывался красивый – сотни людей в роскошных, но будто идентичных в любом своём проявлении, нарядах собрались и, группами, бурно что-то обсуждали. В углу зала стоял покорный оркестр. Сейчас они играли мелодию – текучую, медленную и красивую. Кто-то вальсировал в середине круга, который сложился сам по себе из толп. В общем, все старались развлечь себя чем-то в ожидании императора и его детей. Самого императора я, право, тоже увидела. Он стоял почти перед нами – тут, у лестницы на втором этаже, в тени – и говорил с неизвестной, но очень красивой, одетой на грани вульгарности, аристократкой. Найтом целовал её руку, улыбался и что-то шептал, глядя в её глаза. А потом, насторожившись всего на секунду, резко обернулся на нас, будто почуяв, что мы на него смотрим. Но не заметил – мы быстро спрятали наши любопытные мордочки обратно в тени штор у входа. Музыка прекратилась. Марк ткнул меня в бок, шепнул выходить к отцу. Ребро кольнуло, но я не виню брата – он ещё не знает. Отец, увидев нас, троицу его безупречных кукол, сначала помрачнел, но после натянул лучистую улыбку. Сегодня он будет играть роль примерного отца на публику, с чем я смирилась достаточно быстро. Найтом вышел на широкий пролёт лестницы, похожий на пьедестал, встал по центру и, поприветствовав толпу, начал заготовленную речь с поздравлением, прославляя великого Энгельсона и Минсорти. А когда все торжественные фразы кончились, он подозвал нас. Мы подошли стройной линией, ровно в двух шагах друг от друга. Три живых его портрета: Марк с лицом, застывшим в учтивой маске; маленькая Вайолет, которая напоминала скорее тоненькое деревце и я, дрожащая, словно лист на сухой ветви, норовивший упасть от малейшего порыва ветра. Он указал на то, что сегодня и наш – его детей – день тоже, ведь Вайолет недавно исполнилось шесть, а я дебютирую в обществе. Он и про Марка не забыл – сказал, что его сын делает большие успехи в военно-морской академии Лингавера. Эта академия, к слову, носит название одного огромного создания. Его создал когда-то давным-давно сам Энгельсон. Эта огромная светящаяся бабочка появлялась лишь тогда, когда миру грозила страшная опасность. Однажды, так были спасены наши земли и небесное царство, но то другая история. Завершив свой долгий монолог, в ходе которого у меня уж очень разболелось туловище, он призвал всех жить счастливо и отмечать прекрасный праздник Минсорти. Обернулся к нам, взглядом указал Марку и Вай ступать, а меня взял под руку и повёл вниз, к людям. Первый танец я должна была отдать ему. Благо, этому меня научили. Взяв меня за руку, он тихо шепнул, даже не поворачивая головы: – Улыбнись. Ты здесь, чтобы олицетворять будущее империи, а не свои капризы. – И мои губы изогнулись в полуулыбке. Я даже не успела подумать. Он вывел меня в круг, и толпа расступалась перед нами, благоговея и пропуская внутрь своего общества, после вернув форму сама. Отец кивнул оркестру и подал мне руку, смотря на меня глазами такими, что я не понимала сейчас, что же за чертовщина творится у него в голове. Музыка зазвучала, с запозданием я коснулась его ладони, покрытой тонкой тканью белых перчаток, и началась игра. Для себя я решила – весь танец я ни за что не отведу взгляда от его глаз. Видимо, он решил для себя то же самое. Непроизвольно заученные движения выходили сами собой, тело моё их запомнило так, что не забудешь даже спустя несколько жизней. Я чувствовала, как корсет впивается в рёбра в такт музыке и нашей фальшивой улыбке. Ловила на себе восторженные взгляды гостей и понимала: они видят идеальную картину, а я ощущаю изощрённую пытку выставления напоказ. Каждое моё движение, каждый вздох и взгляд отныне был вдавливанием себя в форму «дочери императора». Я не была участницей, я была живой и красивой декорацией в его спектакле о всеобщем покорении. С тихой яростью я следовала за ним, дыхание моё стихало так же, как и мои мысли. Закончив танец, я склонилась в реверансе, и холодная злость пробежалась мурашками у меня от макушки и до кончиков пальцев. Отец, неожиданно для меня, подошёл ко мне вплотную, поднял моё лицо за подбородок, нежно, касаясь всего парой пальцев, поправил выпавшие пряди волос и, аккуратно, будто я самое хрупкое создание на земле, поцеловал мой лоб. Я медленно подняла свой взгляд на него. Его глаза отражали какую-то странную печаль с примесью любви и долгого, мучительного ожидания. Я напряглась, в непонимании опустила взгляд в пол, уставилась на свои трясущиеся руки. Я оглянулась – тысячи пытливых глаз прожигали во мне дыру. Слышался восхищенный шёпот, то, как люди обсуждали образец нежности и красоты. Только я чувствовала, как ложь этого шествия жжёт всё тело изнутри. Я почтительно улыбнулась, поклонившись перед всем залом трижды, и, сказав отцу, что отлучусь, пошла вглубь зала. Быстрым, скользящим шагом, которым танцевала меньше минуты назад, но теперь мой путь не по кругу, а по касательной. Всё это не длилось и десяти секунд, а значит моя паника не была замечена людьми. Люди, что окружили меня, как только я влилась в их болото, тянули ко мне руки, дотрагивались до моих волос и плечей, что-то говорили, но мне не было дела. Я стекала меж ними, и гул их голосов поглотил тихий звук моих шагов. Вслед мне следовали восторженные овации и комплименты. Пока я спешила сбежать от центра куда-то, где нет никого. И я чувствовала, как тяжёлый взгляд императора следовал за мной, зацепившись за мою спину. Но обернуться – значит признать за собой погоню. Люди большими сборищами ютились в углах в конце зала, даже не замечая меня. Марк беседовал с господином Араши, и я решила их не отвлекать. Где была моя сестра я не имела понятия. Спина моя ныла, и воздуха мне порядком не хватало. Казалось, вот-вот я упаду прямо перед всеми. Быстрым шагом я двинулась к террасе. Тяжелые бархатные портьеры пахли пылью, они закрывали стеклянные резные двери от чужих взглядов. Сил открыть дверь у меня не было, я прижалась спиной к холодному стеклу, и всё моё тело затряслось – не от страха, а от его отката. Дыхание, которое я до сих пор сдерживала, вырвалось наружу резким, коротким и рвущимся рывком. Я посмотрела на зал издалека : море огней, движущиеся пятна платьев и далёкая, как будто с другой вселенной, фигура отца. Здесь, в трёх шагах от пира, стояла тишина. В ней я ушла. Широкий и длинный коридор, с одной стороны ведущий на свежий воздух, лишь с колоннами. Опиравшись на балюстраду, я глотнула воздуха. Постаралась запустить в грудную клетку как можно больше свежести, но боль и теснота мне не позволяли. Постояв так минуты две, мне послышались шаги. Приглушенное цоканье каблучков, размеренное и текучее, будто сюда пробиралась кошка. Шаги приближались из темноты коридора. И я увидела давно знакомую мне фигуру. Кельда... Как давно я не видела её? Если она мне совсем не удивилась, я впала в ступор. Стояла, пялилась и млела от её красоты. Сверкающее золотое платье подчеркнуло её фигуру, а в вечерней тени изумрудные глаза у неё будто светятся. Острое лицо блистает молодостью, а волосы переливаются казавшейся мне таинственной чернотой, и веет от них мятной прохладой. Я старалась уловить этот запах и запомнить его надолго. Моя дорогая Кельда, любимая и долгожданная подруга. Она, улыбнувшись, медленно подошла ко мне и встала рядом, оперлась на ту же балюстраду и всмотрелась в вечернее небо. Я глядела на неё завороженно, будто ко мне с небес спустился Энгельсон и трактовал свои учения. Очарованное сердце моё билось так часто, что хотелось прикоснуться к ней, ощутить нежность её кожи, поймать кончиком носа аромат её блестящих волос. И шагнула ближе. За эти годы она стала только выше, но я не отстаю. Я приблизилась к её лицу, заглянула прямо в глаза. Она улыбнулась мне, и раздался звонкий смех по всему коридору. Голос её немного поменялся. Стал взрослее, чуть ниже, но не потерял изюминки – я всё так же будто слышала, как разговаривают несколько человек, а не она одна. Спустя время так странно слышать её голос. Видимо, я слишком сильно скучала по ней, что теперь всё в ней мне казалось непривычным. Моя чудесная Кельда, старая подруга. Дражайшая из всех. Казалось бы, ещё немного, и я готова была раствориться в её глазах. Их чарующая зелень меня завораживала. – Тебя ожидают, мисс Разрушение. – Чуть смеясь, прошептала она. – Да? – В ответ кивнула она, – Но я так скучала. Не могла бы я остаться здесь чуть подольше? – Не думаю, что твой отец простит тебе твоё опоздание. – Радость мою вышибли с разума моментально. Я будто проснулась после прекрасного сна. Точно, а ведь отец хотел познакомить меня с «моим будущим мужем». От моего беспокойного состояния, всё это вылетело у меня с головы. – Но мы, ветерок, можем встретиться сегодняшней ночью. – Ночью? – Да, у озера, – Кельда мигнула и заговорщицки улыбнулась. Я узнала в ней мою давнюю подругу, – Приходи сегодня. Ночью я буду ждать тебя там. А сейчас беги. И поскорее. Я бежала так, будто была ветром. Не хотелось, чтобы отец запер меня в четырёх стенах из-за моего опоздания. Или сделал что похуже... Вай была всё то время моего отсутствия с ним – отец весело беседовал с моей сестрой. Увидев меня, оставил её на брата, а сам повёл к мужчине, которому я была обещанной. Он оказался графом. Когда мы подошли к нему, Найтом положил руку мне на плечо – нежно, с отеческой гордостью, как показалось всем. Но его пальцы впились в мою кожу у ключицы с такой силой, что я едва не вскрикнула. Это был не жест близости. Это был ярлык собственности и немой приказ: «Стой смирно и говори, когда будет велено». Мужчине я понравилась с первого взгляда, он странно мне улыбался и поглядывал на мои плечи. Взгляды его мне были до ужаса противны, настолько, что я пыталась не смотреть на его слегка морщинистое лицо. Он то пытался невзначай тронуть мою ладонь, то волосы, а когда откланивался, расцеловал мою руку, чему отец был несказанно рад. А мне было до дрожи противно. Сам он выглядел молодо, Найтом заверил, что тот старше меня всего лет на пятнадцать. Волосы у него были обыкновенные – темные, короткие и прилизанные гладко к его неровному черепу. Кажется мне, горели бы они хорошо. Как празднования кончились, примерно через неделю, он просил моей руки, и отец согласился. Ещё неделю спустя императорская семья устроила свадьбу. Мы проехались по столице на роскошной карете, приветствуя жителей нашей страны. И несмотря на то, что этот день для меня был подобен трауру, я была рада посмотреть город. Праздник выдался на столицыну славу. И все ликовали. Кроме меня. С мужем я предпочла не общаться. Не нравился он ни как мужчина, ни как друг, ни как человек. Был падок на драгоценности, женщин и вино. Да, выпивать он любил, мог даже перепить, свалившись у себя на диване в "спячку". Но вот с женщинами границ не переходил, знал, если заведет интрижку. то отец снесет его голову. Вот только Найтому было на него плевать. Он поселил этого повесу подле меня – нас разделяла стена. Иногда горе-романтик приходил ко мне, один раз даже подарив мне перстень с фиолетовым камнем. То был Фьёртт. Мне было противно даже смотреть на эту вещь, но я носила её, дабы не возникало лишних вопросов. Когда мне было тоскливо, я шла к Тайо. Мы продолжили устраивать чаепития. В один из дней мне подарили красивейшую резную арфу. Она стояла в моей комнате у окна, иногда я играла на ней. Марку нравилось слушать меня, он садился подле моих ног, клал голову на колени и перебирал мои волосы. Так я научила его заплетать косы. Он тренировался на мне и Вай. После праздника Минсорти я и брат всё больше стали замечать, как Тайо и его жена сблизились. Детей у них всё так же не было, но были мы, и теперь в заботе о том, когда же их завести, они не нуждались. Казалось, именно они заменяли нам с сестрой и братом родителей. Днём я проводила время с семьёй, а ночью я сбегала к Кельде. Так трудно дожидаться ухода служанки перед сном! И пусть на улице ещё было по-зимнему холодно, я старалась сбежать даже в холодный промозглым вечер. Мы вновь виделись часто, рассказывали, как сложилась наша жизнь. Кельда поведала, что управляет городами Хорка. Точнее, связана с правителем и говорит, что ему делать, а тот покорно исполнит. Быть под крылом у богини Уверенности – большая удача. У Кельды теперь множество богатств. Правда, как этого добилась она мне рассказывать не хочет. Кельда продолжала со мной уроки. Теперь они больше походили на игру. Часто мы бегали по лесу, пытались догнать друг друга, а после возвращались к озеру и танцевали на воде или медитировали под водопадом. Вода – это стойкость и терпение. Их в себе старательно воспитывала. К сожалению, трапезы я разделяла со всей "семьёй". Не было с нами только матушки. Печально было осознавать, что она больше не участник наших жизней. Она, что я теперь замужняя, и не знала. Так я продолжила обучение. К моему удивлению, подчинять себе я могла не только воду и воздух. Магии воды я научилась от Кельды, а воздух постигла ещё в семь, когда впервые встретила Араши. Моменты той встречи запомнились отчетливо.