Сакура цветёт к последнему морозу

Холодная заря сковывающей дрожью застывает на коже. Алые всполохи режут кромку бледного неба — Сакуру вовсе не радует рассвет. Душный воздух спирает горло и грудь, но девушка дышит глубоко и шумно. Взгляд в потолок — серый, в мрачащих рассудок черных трещинах; мысли — далеко отсюда, но всё ближе к чёткому плану действий. Когда вдоль коридора слышится глухая поступь, девушка замирает, неосознанно пытаясь скрыть своё присутствие. Каждый шаг чеканит дробью, отдаёт исступлённым стуком девичьего сердца, отчего держать себя становится невыносимо трудно. А затем шум вместе с беспокойством стихает… Харуно в упоении вдыхает — чувствуется то ли физическое, то ли моральное наслаждение от того, как лёгкие стремительно полнятся кислородом. Она вздрагивает всем телом, когда гнусавый скрип двери режет тишину. Веки сжаты так плотно, что их судорожные трепыхания теперь нечитаемы. Так неохота открывать глаза, что Сакура ищет любое оправдание, лишь бы вновь не встретиться с до омерзения горькой реальностью, лишь бы не увидеть Учиху, что прямо сейчас — она чувствует осязаемый холод его присутствия — возвышается над изголовьем кровати. У Сакуры сердце трепещет так отчаянно быстро, громко, что, куноичи уверенна, нукенин отмеряет каждый удар. Во рту пересыхает, от вязкой слюны терпнет язык — если девушка попытается глотнуть, то точно подавится ею. От кончиков пальцев, оплетая запястья и локти, ползёт новое неприятное чувство, и это — не страх. Сакуре до невыносимого мерзко… — Харуно… Сан? Я могу к Вам так обращаться? — Сакура рефлекторно открывает глаза, когда слышит собственное имя. От фальши да видимости уважения в суффиксе у неё губы дрожат, и она до крови закусывает сухую нежную кожицу. Девушка презрительным взглядом мерит нукенина. Облачённый в плащ, Итачи вызывает в ней ещё больше отвращения. Учиха отступает ровно на шаг назад, полы размашистого облачения колышутся — и девушка тут же ощущает лёгкий порыв сырого ветра. — Поскольку мы договорились и всё обсудили, я бы хотел, чтобы Вы приступили к работе прямо сегодня. Будет правильно составить список необходимых процедур и поставить меня в известность, так как я… имею некоторые планы. Времени у меня нет, но для Вас я создал все условия, так что будьте добры… — ответа не следует, но Учиха считывает молчание одобрением. Сакура смотрит на его руки, а тело неосознанно цепенеет от хлынувших воспоминаний, что липкими, режущими нитями вгрызаются в рассудок, цепляются ассоциативными связями. Вчера Учиха снизошёл до того, что решил снять печати подавления чакры. Точнее не так: ему было это необходимо, он сделал это лишь в собственной выгоде. Только от этих мыслей Харуно в трепете отвращения вздрагивает. А затем… Ей вспоминаются ледяные касания нукенина. Кожа девичья холодеет, когда подсознание услужливо преподносит ту сцену во всей палитре эмоций. Сакура отворачивается и сильнее кутается в одеяло. Воздух пропитан сыростью, стены едва уловимо пашат гнилью — внезапно становится тяжело дышать, подступает тошнота. Неосознанное касание собственного запястья — Сакуру словно зарядом пронизывает, и она рвано, громко выдыхает. Именно так её рук касался Итачи. Девичья кожа словно до сих пор хранит холод, когда нукенин с дивной аккуратностью кончиками пальцев обводил витиеватый кандзи у неё над ладонью. Ядовитый холод пальцев убийцы, что растекается выше предплечья, впивается глубже, проникая в кровь и отравляя. Девушка морщится, вспоминая, как в тот самый миг её накрыло волной горячего озноба. Ледяные пальцы — жгучая дрожь. Такие противоречия — Сакура теряет голову в них. Когда куноичи, наконец, придя в себя, с неохотой оборачивается, чтобы в скупом вопросе поинтересоваться причиной визита, взглядом натыкается на серую пустоту. В тот момент ей отчего-то так горько становится… В одиночестве в голову дурные мысли лезут, в одиночестве хочется выть от собственной ненужности и давящей тишины-темноты вокруг. Но Сакура, как и положено шиноби, держится хорошо: уж лучше так, чем с Итачи Учихой.

***

Харуно работает усердно и кропотливо, тщательно проверяет каждую деталь — иначе попросту не умеет. Куноичи напряженно сидит над пробирками с химическими реактивами, гнётся и щурится при тусклом свете, чтобы вынести новое заключение. Проверяя последнюю реакцию, она в досаде качает головой. «Как я и предполагала, иммунологический анализ крови подтверждает мою теорию, а наличие антител такого вида в большом количестве указывает на тяжёлую форму заболевания. В практике такое встречается нечасто, потому этиология изучена плохо, но если присутствуют серьёзные триггеры, то выглядит вполне реально. Похоже, что к такой ситуации меня не могли подготовить ни практика у Цунаде-сама, ни затёртые страницы учебников. И всё же, как ни бейся, мне не хватит квалификации и медицинских навыков. Тем более, ситуация запущенная, правильного лечения не производилось… Но что остаётся в столь безнадёжной ситуации? Только надеяться на чудо или прикладывать столько усилий, сколько не пробовал никто ранее до меня. Симптомы несколько стёрты наркотическими препаратами, которые Учиха принимал, как анальгетики. Я не смогу провести ещё некоторые пробы или начать полноценное лечение, пока эта дурь не будет выведена из крови. Придётся ждать… А времени совсем нет — дорога каждая минута», — облокотившись на руку, Сакура тоскливо осматривает своё рабочее место, что хаотично уставлено разнообразными баночками и пробирками, забросано исписанными бумажками… Харуно жутко устала, но мотивации прибавляет осознание того, что сейчас в её руках две жизни. Одна принадлежит последнему мерзавцу и преступнику, предателю родной деревни, а вторая — её лучшему другу, к которому она только начала испытывать нечто более сильное, чем командное взаимоуважение, и осознала это она непозволительно поздно. Сакуре хочется расплакаться, как маленькой девчонке, и чтобы родители обняли-утешили, чтобы сказали, что всё будет хорошо, а любые проблемы на самом деле разрешимы. Она закрывает ладонью глаза: как бы не так! Безвыходные ситуации бывают (она сама убедилась), особенно в нынешних суровых реалиях, а в её-то жизни слишком часто. Даже если и выход есть, то он неприемлем, потому и выходом-то его толком не назовёшь — остаётся принять, как должное. Иного варианта нет — нужно пробовать всё. Харуно встаёт из-за стола, расправляя усталые плечи, поправляет измятый халат в бессознательной привычке. «Как всё по-фальшивому абсурдно, будто я всего-то прохожу очередную стажировку, а не сижу взаперти под круглосуточным надзором одного из Акацуки, как пленница», — девушка кривит губы от собственных мыслей. С тяжёлым сердцем она направляется к дверям соседней комнаты. — Итачи… — негромко зовёт она. — Мне нужно ещё раз тебя обследовать, чтобы проверить, не ухудшилось ли состояние. В целом, я считаю, что осмотр нужно проводить каждые два дня, дабы не упустить момент. Да, мой диагноз подтвердился, поэтому медлить нельзя. А ещё я не могу приступить к активному лечению, пока не пройдёт действие тех наркотиков, которыми ты регулярно накачиваешься. Категорически запрещено смешивать их с лекарствами: они не изучены, потому побочные эффекты могут быть разными, вплоть до летальных. А ещё в биохимическом анализе некоторые реакции не получается провести — их результаты не точны из-за смеси разных сильнодействующих веществ в твоей крови. Когда в последний раз ты принимал… Своё «лекарство»? — Вчера, — без тени колебания Учиха отвечает ей нежданно быстро и чётко. — Почему ты мне не сказал, когда тебе было плохо? В конце концов, следить за твоим состоянием — это сейчас моё обязательство… — в интонации куноичи мимовольно скользит возмущение. — Вы отдыхали. Я не хотел тревожить Ваш покой, — он молвит всё так же спокойно, тоном, лишённым эмоций. — Ты что, на полном серьёзе, да?! Про себя не думаешь, так про Наруто вспомни, идиот! Ненавижу таких самоуверенных придурков, как ты! Ненавижу мерзавцев, что без колебания ломают жизни других людей ради собственной выгоды! Мне плевать на тебя, но Наруто… Как ты смеешь рисковать его жизнью, негодяй? — разгорячённая едва ли не до предела, Сакура почти срывается на крик. Щёки краснеют, тонкие брови вздымаются высоко, глаза исступлённо сверкают, зубы сцеплены до скрежета — Харуно не стоит злить… Вспыльчивая да такая по-человечески живая в своих мечтах и надеждах, ученица Великой Санина весьма забавно демонстрирует свой праведный гнев — именно эта мысль заставляет Итачи кратко улыбнуться лишь уголком губ. «Глупая Сакура Харуно… Подобные слова в будущем могут стоить тебе жизни». — Ты считаешь, что во время приступа мне было до того, чтобы ползти в другую комнату и будить спящую женщину? — он огрызается, пусть и демонстративно, для виду, а после кривит губы в ехидной ухмылке. — Ну, во-первых, я ещё девочка! — Харуно язвит почти бездумно. Уже открыв рот, чтобы бросить очередную колкость, она встречается с его взглядом — смертельно уставшим и отрешённый, таким, что напрочь лишён чувств — и понимает, что пререкания не имеют смысла; понимает, что в исступлении смолвила лишнего. — Во-вторых… Прости меня, — осознавая, что зря погорячилась, Сакура виновато опускает глаза. Сейчас ей нельзя идти на поводу своего пыла, нужно усердно работать. В мыслях девушка себя корит за несдержанность да одновременно проклятьями сыпет в Учиху, что так легко манипулирует её эмоциями, а сам-то и глазом не моргнёт. — Я должна была раньше поинтересоваться о твоих… Обострениях? — куноичи, чуть осмелев, пробует найти для себя спокойствие в перманентно равнодушных глазах нукенина, — Рад, что мы выяснили тот факт, что ты всё ещё девочка, — произносит он самодовольно, с картинной чёткостью — кажется, Итачи умышленно пытается задеть уже притихшую Сакуру, но та в ответ только заливается густым румянцем, от смущения чуть ссутуливши плечи. — Расскажи подробнее о симптомах, которые у тебя были вчера. Возможно, тогда я обрисую чёткую картину по анамнезу, и тогда смогу сделать лекарство, которое… Которое поможет или хотя бы облегчит течение болезни, — куноичи чувствует себя виновато: то ли он сиюминутной глупой мизансцены, устроенной ею, то ли вновь от осознания собственной бесполезности. Девушке чудится, будто она вновь наивный генин, бессильная и беспомощная, тупица, что не может защитить друзей. Она хочет спрятать все свои чувства, не показывать слабость врагу, но под напором глаз Учихи не устоять никому, а уж точно ей, ведь она всего лишь Сакура Харуно. — Думаю, нам лучше поговорить в другое время. Симптомы я опишу на бумаге и передам её Вам через десять минут. Ступайте, Харуно-сан, — Сакура цепенеет, вязнет в иллюзорной глубине голоса нукенина. Девушке соображается плохо, и она, словно в дурмане, медленно, чуть пошатываясь, плетётся в свою временную комнату. Ей всё хочется понять, как смеет Учиха быть таким бесчеловечно отрешённым от всего мира, что он так просто играет с чувствами; как могут быть бывшему шиноби Конохи, наследнику Воли Огня, настолько чужды эмоции?

***

Сакура вздыхает утомлённо, но не обречённо, покоя рассудок убедительно-утешительными мыслями. «Это — просто сделка, а не мой осознанный выбор. Я, ученица Пятой Хокаге и куноичи с высокими моральным ценностями, никогда бы не поступала так по собственной воле, пусть и одно из правил медика гласит, что помощь должна быть оказана каждому человеку, вне зависимости от идеологических разногласий и стороны сражения… Он просто не достоин зваться человек. Он — Учиха Итачи. Так много боли он причинил моим близким людям, так много боли досталось именно мне. Непростительно много грехов лежит только на нём. Это всё ради благополучия моих друзей… Ради Наруто, ради того, чтобы к своему приходу я вновь услышала его возгласы про мечту и путь ниндзя, его дураковатый, но такой родной для меня, самый искренний в этом мире смех. Моя совесть чиста. Я не предавала Коноху. А сейчас я просто обязана выполнить свою часть уговора, и тогда Наруто не пострадает. Ради него, ради его будущего». Девушка стискивает зубы до стука, губы поджимает до бескровной полоски. Сейчас он, Учиха Итачи, лежит перед ней, до непристойного жалкий, и не сопротивляется ничему: ни участи своей, ни грубым движениям рук Харуно. Именно он — тот, кто лишил её самого ценного, лишил покоя и права на счастье. Выдохнув резко, но почти беззвучно, ирьёнин с профессиональной непоколебимостью произносит: — Для начала нужно провести общее лечение. Организм сильно истощён, все показатели сбиты, и для хотя бы начального восстановления нет ресурсов. Помимо основного лекарства, над которым я сейчас работаю, понадобится интенсивная терапия для поддержания относительной стабильности и активации функционального резерва… Я могу начать со стандартных процедур, но отсутствие возможности пользоваться чакрой сильно усложняет задачу, — Сакура сводит брови и в неосознанности слегка кривит губы. Как бы она не убеждала себя, что почти идеально следует профессиональному этикету, обманывать ей удаётся лишь себя одну: прямо сейчас любой зрячий человек мог счесть с её лица напряжённость и крайнюю озадаченность. Очевидно: она — юная и малоопытная в практике медик, что никогда не сталкивалась с серьёзными проблемами один-на-один, именно потому в данный момент Харуно почти загнана в угол. Будучи всю свою карьеру куноичи окружённой надёжной поддержкой и заботой друзей, ей сложно собраться прямо сейчас, привести мысли в порядок. Ночи одна за другой плывут незаметно, пока под пальцами Харуно шелестят страницы самых заветных книг, дни монотонно сменяются бесцветной лентой, пока девушка гнется над столом своей временной лаборатории. Каждое утро куноичи готова сдаться, ведь осознание столь отчётливо: ей не хватает ни знаний, ни опыта. Сакура понимает, что Цунаде-сама умышленно схлестнула их с Ино в конкуренции, чтобы закалить характер своей юной ученицы, чтобы хоть минимально подготовить Харуно к сложным жизненным обстоятельствам, но… В конце концов, Сакура всё так же и остаётся просто Сакурой Харуно — девчонкой без кланового имени и особых навыков, чрезмерно изнеженной в заботе близких. Ещё пару подвохов судьбы и, девушка уверена, её по самую макушку захлестнёт экзистенциальный кризис; она сломается. Под натиском твёрдой хватки девичьих пальцев очередная бесполезная склянка красит половицы стеклянным узором осколков. — Чёрт подери Учиху Итачи и все непонятные болезни этого мира! — в сердцах восклицает Харуно, рефлекторно прикладывая ко рту исцарапанную ладонь. Крохотные порезы на сгибах пальцев неприятно щиплет под исцеляющим свечением чакры, пока ирьёнин отчаянно пытается понять в какой пропорции она нарушила указания. Всю свою жизнь педантично подчиняясь правилам, примерная куноичи Конохи и не может по-другому. Она в восьмой раз с упоением вчитывается в собственную писанину, прежде, чем признать, что дело вовсе не в пропорции. Сакуре становится до невыносимого горько: снова на два шага назад.

***

Лучи солнца в непривычной раздражающе жёсткой манере царапают полуприкрытые в усталости веки. Сакура щурится, будучи абсолютно уверенной, что секундой раньше лишь позволила себе прикрыть глаза чуть больше, чем на миг, а после слегка поддаться тревожным мыслям… А теперь свет в издевательски лживом флёре разливается по серым стенам и девичьим щекам, дарит притворные спокойствие да лёгкость. Сонным жестом девушка потирает глаза, затем вяло осматривает результаты собственных трудов. Отчего-то склянки, переливающиеся в перламутровом мерцании, пропускающие свет сквозь себя в диковинных узорах, кажутся такими нереальными и лишними в этом мире; они раздражают. Харуно устало проводит рукой вдоль лица, касается собственных сухих и в нервозности искусанных губ — хочется ещё раз осыпать Учиху всеми знаными проклятиями. Чего лгать перед самою собой — ей всегда удавалось собраться с духом и решимостью хуже всех, ей всегда надобилось непозволительно много для шиноби времени. Ещё недавно Сакуре казалось, что Цунаде-сама вытренировала в ней самым лучшим образом все необходимые шиноби черты, а сейчас Сакура уверена, что качество усвоения всех навыков слишком тесно связанно с личностью и характером ученика… Ей становится до невыносимого больно, почти на осязаемом уровне, когда вновь приходит осознание, что именно на ней лежит ответственность за самого лучезарного и сильного, пусть пока не физически, человека — Наруто. Ещё две минуты девушке надобится, чтобы почти с гордостью расправить плечи и приосаниться: начальный этап, пусть и начат в четвёртый раз, почти окончен — нужно продолжать. Сакура восьмой раз бегло перечитывает рецептуру, пока на стёклышке пробует провести следующее химическое соединение. Соотношение выверено точно, реакция происходит именно так, как и предполагалось — девушка мысленно ставит одобрительную пометку напротив этого пункта, прежде, чем внести новые компоненты в основной состав. Ещё пару проб — и можно подвести черту. Харуно смотрит на содержимое пробирки: прозрачно-янтарное, в свете утреннего солнца даже переливающиеся дивно тёплым оттенком — и невольная улыбка красит уставшее лицо да сухие губы. Уверенной поступью, с улыбкой лёгкой, почти торжественной, как после блестящей победы, Сакура выходит в тёмный коридор. Мрачность стен больше не давит, не зарождает в груди разъедающий страх — девушка идёт быстрым, но твёрдым шагом. Вторые двери слева — Харуно совсем бесцеремонно врывается в комнату и личное пространство Учихи. — Итачи? — она зовёт без робости в голосе, да и вовсе не из вежливости; куноичи просто хочет убедиться, что нукенин готов её слушать. — Харуно-сан, подойдите, пожалуйста, ближе и, хоть ради приличия, не кричите с порога, — Итачи, пусть и без особого желания, отводит своё внимание от свитка, чтобы в каком-то апатичном прищуре одарить куноичи вопросительным взглядом. Девушка старательно избегает его глаз, пока сама оценивает внешность мужчины детально, будто впервые глядит. За те несколько дней, что она провела в работе, в Учихе словно что-то неуловимо изменилось. Сакура напрягается, чуть сдвинув брови до тонкой складки меж них, и видит: он стал ещё более безразличным, смирённым — хотя куда уж больше?.. — Я приготовила начальный образец лекарства… — в тоне бравой куноичи чуть убавляется прыти. — Работали всю ночь? — Сакуре даже кажется, что Итачи спрашивает в искренней то ли заинтересованности, то ли… обеспокоенности? — Шиноби всегда должен доводить начатое до конца, не взирая на любые преграды, — Харуно с напускной твёрдостью в голосе чеканит наизусть заученный пункт из Кодекса. — Три ночи подряд… В вас непозволительно много страсти, — нукенин деловито подкладывает руку к подбородку, оперев локоть о стол, слегка поворачивает голову. Девушку злит, что сейчас в чертах его лица скользит саркастичная ухмылка, лёгкий прищур глаз в сочетании с удивительным спокойствием говора. — Что?.. Во-первых, я не понимаю к чему эти слова. Во-вторых, даже если и так, то что в этом плохого? — Харуно почти в возмущении хмурится, снизывает плечами. Итачи молчит, и тогда к куноичи волной подступает что-то близкое злости, напоминая о себе скребущим комом горечи в горле. «Надменный ублюдок!» — хочется ей процедить сквозь зубы, но… Положение дел и собственная скованность в действиях не позволяют. Куноичи отчаянно ищет точку опоры в знакомых образах и милых сердцу ассоциациях, но как на зло, рассудок лишь колет болезненными воспоминаниями о её первой влюблённости и первой несбыточной мечте. — Такова человеческая натура: люди всегда жаждут большего, стремятся к тому, чего не имеют, что быстро уходит или тому, чего никогда не смогут получить. В страсти человек горит… А всё, что горит, однажды сгорает, и тогда не остаётся ничего, кроме пепла. Вы такая вспыльчивая, Харуно-сан, что, боюсь, однажды это может обернуться для вас весьма неблагоприятно… В порывах человек способен совершать ужасные глупости. А ещё… Вы всё ещё слишком человек, не шиноби. В прочем, это мне на руку, ведь только благодаря этой оплошности вашего учителя я сейчас имею возможность пользоваться вашей помощью, — голос у Итачи спокойный и глубокий, такой, что чисто на уровне инстинктов не получится пропустить ни слова, но чётче всего Сакура слышит лишь фразу, что она — не шиноби. То ли от Учихиного говора, то ли из осознания сказанного им, она чувствует, как от плеч до запястий кожа трепещет мурашками. — Ну, и что мне делать с этим? — в лёгком смятении куноичи переспрашивает как-то хрипло, но растерянности не выдаёт. На подсознательном уровне Сакура снова ищет защиту среди воспоминаний, но ум рисует перед нею облик ирреального Саске — такого, каким его изобразило хрупкое девичье воображение много лет назад, идеального и прекрасного. Харуно хочется со всей силы треснуть себя по лбу, ведь такие мысли здесь совсем неуместны. А потом… — Твоё право, — Учиха хмыкает в такой знакомой манере. Девушка смело подымает взгляд, намеренно с упорством всматриваясь в глаза собеседника. Такие тёмные, почти бесконечно глубокие, словно стоишь на краю обрыва и смотришь вниз. А если глядеть в них чуть дольше рамок приличия — кожи касается почти осязаемый холод. Сакура моргает несколько раз, вновь опускает голову, но медленно: так, чтобы в который раз кратко взглядом мазнуть по его лицу. Голова склонена к полу — Сакура смотрит расфокусировано, волосы скрывают лицо, и она шепчет одними губами: «Учиха». Итачи уходит, а Сакура, начисто забыв о причине своего визита, остаётся наедине с дивными мыслями. — Напыщенный зануда… Возомнил себя философом, вершителем чужих судеб. Терпеть не могу такое поведение, — бормочет себе под нос куноичи, вовсе не заботясь о том, что объект её негодования покинул комнату меньше минуты назад и, вероятно, слышит её.

***

Харуно одумывается не сразу, а Итачи привычно без предупреждения куда-то исчезает, посему запланированную процедуру приходиться отложить до самого вечера. На этот раз девушка пытается вести себя чуть более сдержанно, чтобы не напроситься на очередную тираду умных мыслей, ведь её голова, кажется, больше не выдержит ни секунды этого цирка. Плавная в движениях и мягкая в речи, Сакура вовсе не добивается расположения Учихи: просто Какаши-сэнсэй всегда учил поступать рационально, исходя из обстоятельств — так жить проще. — Новый курс лечения можно начинать только после того, как я смогу убедиться, что твоё состояние стабильно. Сегодня это не займёт много времени, я только посмотрю чакрой, — Харуно методично отчитывается, пока взглядом чуть пугливо пытается избежать его глаз. Вовсе не боится она, просто прошлая встреча оставила осадок противоречивых чувств. Сосредоточив в ладонях чакру с привычным профессионализмом, она цепляет своё внимание за Учихины чёрные волосы. Впервые ей показалось, что они просто чёрные, угольные; чуть позже — что такие, как волосы Саске, а сейчас… Цвет густой, чуть насыщенней у корней, но в кружевах предзакатного солнца — наделён непривычно тёплым отливом, окружён тёмно-каштановым ореолом. Сакура наблюдает завороженно, и тогда к ней приходит понимание, что последние лучи вечера нахально красят всё на свою манеру, превращают обычное в таинственное и притягательное. Когда куноичи заканчивает осмотр, для отчётности ей всё же приходится встретиться с Итачи лицом-к-лицу. Любопытство просится утолить себя так рьяно, что девушка едва ли не с жадностью упивается кратким мигом, чтобы успеть рассмотреть нукенина в поволоке вечернего сокровенства. Сакура вздыхает разочарованно, когда отмечает, что оранжевые блики не дарят ему ничего особенного — разве что возрасту прибавляют. А потом она становится напротив окна и замечает невольно, как золотистое мерцание придаёт Итачи непозволительно много живости, такой простой осязаемой человечности. Учиха словно соткан из прекословий, ведь все эти понятия — есть абсолютные противоположности к его имени. Мужчина чуть задирает голову — смотрит прямо на Сакуру — и щурит глаза, а куноичи всё ещё сохраняет предпочтение избежать его взгляда, оттого сразу же отворачивается. — Сейчас я не вижу негативных тенденций развития болезни, можно приступать… — Харуно медлит в словах на долю секунды: — И да, пока у меня есть только пробный экземпляр лекарства, я не адаптировала его к употреблению, потому нужно ввести парентерально, внутривенно. Итачи кивает и покорно готовит руку пока Сакура возится со всеми необходимыми медицинскими принадлежностями. Он наблюдает за девчонкой расслабленно, но не скучающе, в этот момент даже не раздумывая о том, как много его личного времени она расходует зря. Когда Харуно подходит ближе, нукенин почти с упоением прикрывает глаза — так отчаянно хочется отвлечься от всего в этом мире… Неожиданно для самого себя он вздрагивает, когда чувствует осторожное касание тёплых пальцев куноичи, что греет кожу даже сквозь медицинские перчатки. Сакура озадаченно откладывает жгут, когда отмечает, что вены на руках мужчины проступают и так слишком отчётливо. В контрасте с девичьим прикосновением спирт разливает по коже сковывающий холод и неприятную влагу, оттого Итачи, пряча лёгкий озноб, стискивает зубы. Харуно же манипуляцию выполняет машинально, пока ум свой пытается отвлечь от совсем ненужных крамольных мыслей. Девушка бесшумно покидает комнату, а Итачи всё ещё ощущает эфемерное тепло её пальцев.

***

Сакура просыпается поздно, и тяжелые веки поддаются плохо, а натруженный тремя сутками безустанной работы мозг всё никак не хочет выпускать девицу из полудрёмы. Обстановка кажется до боли знакомой — точь-в-точь, будто куноичи отсыпается после тренировок Цунаде-сама, практики в госпитале или бумажной работы. Она лениво поворачивается набок, надёжнее завернув себя в одеяло, и невнятно мычит — словно вот-вот в комнату войдёт мама, обеспокоенная и безгранично любящая, чтобы принести запоздалый завтрак. Всё навалившиеся за последние пару недель кажется дурным сном, от которого хочется забыться в компании верных друзей. Когда после ещё нескольких неудачных попыток борьбы с самой собой она наконец распахивает глаза, уныло серая атмосфера комнаты крошит греющий душу уют на мелкие осколки, сама обрушиваясь на Харуно непосильным бременем. Девушка в отчаянии выдыхает, от ощущения безысходности разрешая себе застонать. — Ками-сама… Ну почему в моей жизни всё именно так? — она подымается с кровати неохотно, только сейчас осознавая, что после затянувшегося сна тело ужасно затекло. В недовольстве Сакура горячо выдыхает себе под нос. Краткосрочная, но довольно важная задача куноичи — сориентироваться во времени или на крайний случай хотя бы определить текущий день недели… Девушка в медлительности присаживается на край кровати, заглядывает в небольшое окно. Приходится чуть зажмуриться: заспанные глаза режут налитые алым лучи почти ощутимо горячего солнца. С каждым мигом свет плывёт всё ниже, стекая с тела Сакуры на половицы — вечерняя пора готовит природу к ночи. Девичий взгляд провожает лучи: Харуно сидит задумчиво, всё крутит в мыслях события последнего дня. Ей вновь надобятся немалые усилия, чтобы собраться, и самая рациональная идея сама выходит на первый план: сейчас нужно найти-дождаться Учиху, оценить ожидаемые улучшения, записать все наблюдения в динамику, а на основе полученных данных продолжить работу. Очевидно до глупого, но Сакуре отчего-то тяжело переступить порог, теперь уже собственной, пусть и временно, комнаты. Она плетётся по коридору, едва переставляя ноги, словно двигаясь бессознательно, в мыслях же желая разгромить тленные стены узкого пространства в мелкие осколки. Настороженная и сосредоточенная, куноичи не слышит ни звука. Она подходит к гостиной, минуя крохотный поворот и несколько пустых комнат — всё так же тихо. Перспектива долгих поисков хозяина в его же доме Сакуру вообще не улыбает, потому она, не гнушаясь совестью, безропотно входит в комнату Итачи. Незапертая дверь поддаётся легко и бесшумно, будто рук Харуно лишь и ждала. Сакура моргает и делает шаг. Она медлит секунду, затем широко распахивает глаза. Кажется, поволока позднего вечера здесь подступила быстрее, без жалости забрала все краски с и без того обезличенной комнатушки. Не мрак, но какая-то сумрачная серость царит в помещении: шторы задёрнуты плотно, тени замерли, словно в страхе. Харуно нетерпеливо мечется ещё не приспособившемся к темноте взглядом, среди очертаний ища человеческий силуэт. Вполне логично было бы предположить, что Учиха попросту не дома, но Сакура, что привыкла доводить теории до аксиом, ступает дальше. Чем ближе к зашторенному окну, тем отчётливее она видит плетение ткани занавесок, что вяло просеивает одинокие крупицы света. Рука не дрожит, но кончики пальцев холодеют: Сакура чуть сминает уголок шторы в ладони; не отодвигает полностью, а лишь на миг запускает робкий лучик. Она отводит взгляд влево, туда, где кровать расположена — и тут же, едва не в испуге, резко вдыхает. Хозяин спальни, как оказалось, всё это время был здесь… Состояние Учихи походит на беспокойное подобие сна: дыхание тихое, неглубокое, но мелкая дрожь читаема в трепыхании тонких тканей постели. Чёрными лентами волосы стекают вдоль белой подушки к полу. Девушка разглядывает внимательнее: истончённые, спутанные, а ближе к корням — чуть блестят влагой. Вязь тонких волосков плетёт диковинный узор на шее, ключицах и тонет под одеялом. Сакура вздрагивает во второй раз, когда её мимолётный взор касается лица Учихи. Полуприкрытые веки трепещут судорожно, а девушка отмечает лихорадочный блеск тёмной радужки. — Итачи, я разбудила? — вероятно, из вежливости, Харуно молвит полушепотом. — Я не спал, — он пытается констатировать непринуждённо, но хриплый голос срывается-дрожит. — Как самочувствие? — куноичи зачем-то спрашивает очевидное, и после в заученном на уровне рефлекса движении присаживается на край кровати. А Итачи безмолвно лежит, слышится лишь как его дыхание сбивчиво учащается. — Лекарство, наверное, не помогло, но я… Должна постараться определить, в чём моя ошибка, — в растерянности девушка взглядом мечется вдоль размашистых щелей меж половиц, а шепот её звучит тревожно, почти как мольба. — Я не знаю, чем могу помочь сейчас. Временно снять симптомы было бы проще чакрой, но я боюсь рисковать, — куноичи пытается проглотить подступивший к горлу ком: «Всегда так. Боюсь…». — То есть я просто не знаю, какая реакция организма может быть. Мне нужно какое-то время, чтобы доработать рецепт или… Или начать всё сначала? Я не знаю, честно, — Харуно просто говорит всё, что в голову приходит, ведь слова контролировать отчего-то так тяжело. Она чувствует саднящие укоры совести. Не от того, что Учихе плохо, а вновь навязчивые мысли неизменных мотивов. — Харуно-сан… — он горячечно произносит её имя на выдохе, отчего плечи Сакуры кутает колючий холодок. — Прошу вас, расскажите мне о брате. — Что? — одними губами; девушка вопрошает удивлённо — глаза выдают. — Вы из его отряда… седьмого. Я точно знаю. Никакой важной информации… Любая мелочь, самое глупое задание. Хоть что-то про вашу команду, — ей хочется возразить, уличить в шпионаже, но она видит его лицо перед собой прямо сейчас: уголки глаз влажно поблескивают, взгляд неосознанный, мутный. Вряд ли на утро он вспомнит хоть слово из этой нелепой, ненужной беседы. — У тебя лихорадка, — нездоровый румянец над скулами резко выделяется на блёклом лице, и девушка в растерянности констатирует очевидное. — Пожалуйста… — дальше он сухими губами в неразборчивой крамольности что-то взволнованно шепчет ей. Куноичи разглядывает его лицо, словно пересчитывая все отпечатки недуга, боясь упустить новые. Веки сомкнуты крепко, а ресницы трепещут в тревожном бреду. Сакура рвано и шумно вдыхает, когда её запястье накрывает холодное касание Учихи — его пальцы слабо подрагивают, но под натиском этой дивной близости пульс куноичи нещадно частится. — Наше, то есть команды номер семь, первое задание в качестве генинов было совсем пустяковым, до смехотворного абсурдным — до сих пор не понимаю, почему Хокаге берёт что-то подобное… Тогда нам поручили поймать сбежавшую кошку жены Феодала. Мы так намаялись с этой глупой кошкой, она мальчикам все руки исцарапала! Видимо, характером пошла вся в хозяйку… — взгляд потуплен к полу, но улыбка невольно красит девичье лицо. Сердце горько сжимается от того, что прямо сейчас она бессовестно предаёт эти тёплые воспоминания. Дважды придаёт, потому что ещё и смеет делиться этим сокровенным с ним, с Итачи Учихой. Сакура не замечает, но пока она оживлённо описывает несколько незначительных деталей того задания, уголки губ Учихи кратко подымаются в слабом подобии улыбки. — Первое серьёзное задание объяснило каждому, кем, — она осекается, — чем на самом деле являются шиноби… Безвольный инструмент внутри системы, подвластный чужим рукам? Мы должны были сначала сопровождать, а потом — защитить архитектора из страны Волн. Саске-кун… — тихий всхлип. — Саске чуть жизнь не отдал за нас. Или же за собственные идеалы? В прочем, здесь не принципиально: они сражались плечом-к-плечу с Наруто, и тогда я поняла, что такое настоящая команда. Наверное, именно эта миссия положила начало нашей дружбе? Или как это следует назвать? Если ли среди шиноби узы привязанности на самом деле? Кажется, существует правило, одно из основ, что гласит: «Шиноби прежде, чем зваться таковым, должен лишить себя главной слабости — эмоций». Но Наруто не такой, я в него верю… Но есть ли будущее у его мечты? А у мира шиноби? Я не знаю.