Сакура цветёт к последнему морозу

Ранним утром Сакура обнаруживает себя в неожиданном месте, морально (и почти физически) разбитую, до жути уставшую, полусидя на стуле. Абсолютно непригодное для сна положение даёт о себе знать: девушке надобится долгих две минуты, чтобы смириться с ноющей ломотой затёкших мышц. Она кривит лицо, пока пальцы её в неласковых движениях массируют ключицы, постепенно близясь к плечу. Жалобно всхлипывает ветхий деревянный стул, когда Харуно во вздохе облокачивает всю усталость своего тела вместе с тяготящими голову помыслами на его спинку. Глаза прикрыты, в ладонях скрыта подступившая горечь слёз — Сакура не в отчаянии, просто безгранично устала. То ли от всей этой неразберихи с нукенином, то ли ночного разговора, что напоминает о мерзости настоящего пути ниндзя, но едва ли от безустанной работы в лаборатории. Чем дальше куноичи ступает, тем яснее видится: Наруто — идеалист, а любая благородная мечта в их мире — утопия. Но сейчас Сакура чем-угодно пожертвовать готова, лишь бы слышать тот самый воодушевляющий бред… В невыносимой тоске за родным теплом и близкими сдержаться становится невозможно — громкие рыдания просятся на свободу, и в следующей секунде Харуно заходится тонущем в плаче воплем. Мгновенная слабость. Куночи дрожит всем телом, но давит на прелюдии подступающую волную горечи и жалости. И вновь она прячет отчаяние, чтобы в который раз увериться в том, что жалость к себе — худший порок из всех слабостей мира. Надежда, такая хрупкая и эфемерная, в напрасно-слабом свете режет в клочья тёмные мысли. Чего-чего, а энтузиазма и веры конохским шиноби не занимать. Девичьи губы мелко дрожат в подобии надлома бесцветной улыбки — Сакура в стремлениях и мечтах чувствует себя так же уверенно, как соль в морских волнах. Она так же в них растворяется вся без остатка, забывая жить реальным моментом, забывая дышать… "Наруто и седьмая команда, наставница Цунадэ и все друзья наверняка ищут меня! Они найдут, спасут, вытянут из этого ада, иначе я с ума сойду, черт возьми! Учиха, жалкий и беспомощный сейчас, не остановит их. А Наруто не пострадает, они найдут способ." — Ах, какой же ты балбес, Узумаки… Ты так нужен мне! А я вовсе не эгоистка. Нет-нет, долг шиноби Конохи — разобраться с каждым из мерзавцев Акацуки, а, значит, рано или поздно эта встреча неизбежно произошла бы, я не виновата… Я не обуза, не глупая и не бесполезная. Друзья нуждаются во мне, верно? — Сакура шепотом выдыхает последние слова, глотает горечь и давится в череде судорожных всхлипов-вздохов. На этот раз взять под контроль собственные чувства удаётся гораздо легче: как только тишина коридоров крошится о дробь ровного шага, куноичи как по щелчку пальцев возвращается в действительность. Первое, что почти застаёт врасплох — осознание, что она находится в комнате Учихи, совершенно одна. Память услужливо прячет от хозяйки воспоминания о ночных откровениях, за которые ту без сомнений обуяли бы терзания совести. Решительность и уверенность в собственных упованиях полнят мысли и воодушевляют — Сакура смело ступает за порог, идёт навстречу нукенину. Итачи, как и всегда, неспешен в своей вальяжной ходе, в лице и владении собой — смертельно холоден, кроющий под собственным льдом неминуемую опасность. Девушка выдыхает негромко и смотрит прямо на него. Взгляд его нечитаем, черные брови чуть сдвинуты, а губы привычно сомкнуты тонкой нитью — типичный Учиха. — Чего Вам, Харуно-сан? — нарочито вежливая манера вопроса провоцирует Сакуру. — Нет, невозможно вот так просто, невозмутимым тоном, спрашивать, после всего, что ты со мной сделал, — куноичи в возмущении хмурит брови, чуть кривит губы. — Я просто воспользовался тем, что мне нужно. Ничего личного — таково устройство мира шиноби, — он пожимает плечами, а вид его по-прежнему источает безразличие. — Но шиноби Конохи под благословением Воли Огня, она пылает в душе каждого из нас! Это то, что завещано нашими предками, что никогда не погаснет, даже после смерти… Справедливость и честь — долг каждого шиноби, мы не такие, как вы!.. — окрылённая и воодушевлённая до лихорадочного румянца и блеска зрачков, Харуно парирует не хуже голубоглазого товарища по команде. — Что, от друга своего нахваталась, м? — Итачи с недоброй усмешкой хмыкает. — Справедливость? Справедливость для кого? — Справедливость одна! — девушка проговаривает свои убеждения пламенно, почти с восхищением. — Но ведь это понятие субъективное, Сакура. Хотите сказать, справедливость для всех существует? — Харуно кивает. — Разве так бывает? Коноха, безусловно, славна́ на подвиги, и это известно каждому. Чего только стоит победа в Третьей Великой войне шиноби: триумф, наверное, некоторым до сих пор сладостью пахнет? Конечно, одолели врага — имеете право радоваться, гордиться. А каково им, тем, кого вы победили, чьи селения обратили в пепел, чьих людей, память о их героях и святынях, вы превратили в ничто? Поставьте себя на их место, Сакура. Они тоже сражались за свои идеалы, защищали своих женщин и детей, свою деревню и веру. И память павших за их идеалы навек осквернена. Волей судьбы вы оказались по разные стороны, но разве людям решать, кому жить, а кому проигрывать и оставаться у руин? И это вы в Конохе называете справедливостью? Какой вздор, — Сакуре кажется, что его глаза вспыхнули адово-красным. — Шиноби — наёмники без души, что просто выполняют свою работу за деньги. Эта профессия так же древна, как проституция. Увы, многими руководствует лишь жажда денег — всем ведь хочется есть, кому-то необходимо и семью кормить. Ответьте, много ли шиноби продолжило бы ходить на миссии и прославлять Волю Огня, если бы за успешно выполненное задание не платили? Откуда в одной юной куноичи столько энтузиазма, упрямства и наивности? — Сакура замирает, от краткого испуга теряя все ощущения, оттого её сознание не успевает уловить-отпечатать холод касания. А Учиха лишь вскользь мажет кончиками пальцев по нежной коже девичьего подбородка. — Каждый сам выбирает своё место в мире шиноби! Наруто… — она крамольно шепчет на выдохе. — Джинчуурики? — одно слово, горькое и колючее, в миг разбивает всю тираду о справедливости. — Тот, чья жизнь проклята с самого рождения? — Я… За мной придут, мои друзья сотрут тебя с лица земли. Меня уже ищут. Если… Или? — девушка путается в диком вихре странных мыслей, обжигается осколками собственных горячих слов. — О, у меня была сотня вариантов… Но лишний шум я не собирался поднимать, потому никто не ищет тебя и не считает погибшей, пропавшей без вести и всё в этом роде, — нукенин в умиротворённом жесте прикрывает глаза — а мрак коридора кроет его лицо зловещей тенью. И тут Сакуру озаряет: ей видятся множество способов, и все они кажутся такими простыми и очевидными для него, вплоть до того, что Учиха мог попросту навести гендзюцу на её родителей, а те отчитались за отсутствие своей дочери перед Хокаге, объяснив хоть обыденной поездкой к родственникам… — Сакура-сан, хотите, я напишу для вас краткое пособие, как с помощью Шарингана и идеальных навыков гендзюцу обмануть пару десятков человек? — голос надменен, фальшью напичкан. — Спасибо, обойдусь. И не льсти себе так, — фыркает девушка в попытке изобразить презрение, но получается слишком жалобно. Не дожидаясь ответа, Харуно, гордо приосанившись, быстрым движением разворачивается, чтобы свернуть сейчас куда угодно, лишь бы подальше от Учихи… От Итачи слышится краткий смешок. — Харуно-сан, от себя не уйдёшь. И хорошего Вам дня!

***

Вновь окунаясь в работу с головой, Сакура не замечает, как непозволительно быстро время течёт. Не танцем песчинок в стеклянной посудине, а безудержным потоком жизни, как вода — эта стихия быстрее. А ещё девушка про себя подмечает, что под несокрушимой незыблемостью этой «силы воды» гаснет даже огонь. Вода — время, огонь — Учиха, всё закономерно… Для Сакуры всё вокруг остаётся серым, монохромным, почти неизменным, за исключением единого: мысли куноичи больше не полнятся сожалениями да самообесцениванием; Сакура больше не жалуется на козни судьбы. За усердным трудом сознание вновь и вновь возвращает её к тем словам, которыми Учиха так услужливо отравил её разум несколькими днями назад. Они текут меж привычных помыслов вязким, досадным и терпким, травят всё, к чему прикоснутся. Эмоции рвутся наружу ошалело, а Харуно всё никак не может сыскать для них применение. Первое время она так отчаянно пытается выплеснуть всю злобу на Итачи, что самой становится смешно — до абсурда. А ещё она часто думает о Наруто… Когда нукенин не церемонясь входит в её импровизированную лабораторию без предупреждения и стука — девушка вновь постыдно вздрагивает. Сердце трепещет, пальцы холодеют, но, по правде, Сакура чувствовала присутствие чакры Учихи задолго до того, как тот пересёк порог. Пересохшее горло не даёт вымолвить и слова, а Учиха наступление начинает без промедления. — Харуно-сан, мне срочно необходимо знать на каком этапе ваши разработки, — голос колючий, сиплый. — Я уже имею несколько образцов, но их нужно опробовать, — она отвечает тихо, но не теряя спокойствия. — Хорошо. Вечером попробуете на мне, — девушка в недоумении округляет глаза, и невольный взгляд мажет по мужскому лицу. Итачи явно выглядит ещё болезненнее, чем ранее: глаза запавшие, узкая радужка мутная, а бледные губы трепещут, словно того бьёт озноб. — Я не могу ждать, особенно при обстоятельствах, что вы запретили мне принимать то лекарство, что я использовал прежде. Уже неделю, — он осекается. Нетерпеливый, дёрганный — в таком виде Сакура не узнаёт Учиху! И в тот миг что-то надламывается в ней, и тогда приходит понимание, откуда ранее в ней рождался истинный страх. — Это сейчас был ультиматум? — изображая непонимание, девушка чуть щурится. — Настоятельная просьба… — он говорит лживо-спокойно. — Значит, приказ? — куноичи картинно склоняет голову набок. Плечи расправлены, ноги крепко чувствуют почву — крохотный повод для радости находится в том, что ей больше не страшно. — Давайте без демонстрации Вашего строптивого нрава и сильных черт личности. Не забывайте, что жизнь дорогого для Вас человека зависит от меня, то есть целиком и полностью от ваших стараний, — взгляд из-под угольно-чёрных ресниц становится резче. — Итачи-сан… У меня было время подумать, — с придыханием куноичи вальяжно тянет речь. Пусть и опасно с огнём играть, Сакура знает, но так хочется растянуть сладость момента… — И? — в нетерпении он готов глаза закатывать — а Харуно почти триумфует. — Почему ты не убил Наруто тогда, в вашу первую встречу? Джинчуурики ведь нужны вам, Акацуки, живыми, — молвит уверенно, громко, но взгляд скользит меж опостылевших склянок да пробирок. — В таком случае, что тебя останавливает? — нукенин скрещивает руки на груди и чуть подымает подбородок. — Но… Я не могу быть уверенна, — теперь голос подрагивает, выдаёт растерянность, неуверенность, что тут же нахлынули, стоило Сакуре усомниться. — И правильно. Кто сказал, что я действую в интересах организации? — от Учихиной фальшивой улыбки Сакуру почти до тошноты пробирает. — Но ты ведь один из них… — Я буду ждать ровно через четыре часа. Не задерживайтесь, — и вновь обыграл. Наруто слишком важен для неё, их взаимоотношения слишком дороги ей: покорность читается в опущенном взгляде, приникшей осанке. С горьким вздохом у Харуно сердце сжимается в жалости: она всё же мерзкая эгоистка, думает лишь о собственных чувствах, но ни о том, что Наруто ради истинного блага целый мир изменить готов. И вновь Сакура остаётся сломлена, на произвол своим мыслям и душевным терзаниям.

***

Худшее из чувств — разочарование в самом себе, и это юная куноичи Конохи осознала сполна. Переживания граничат со стыдом за собственные мысли, но она ничего не может с собой поделать: так сердце диктует сознанию. Харуно всю свою сознательную жизнь была уверена, что главная её цель — защищать то, что дорого — отнюдь благородное стремление. А теперь… Сомнения съедают изнутри, ведь суть той самой заветной мечты — собственная выгода, что являет собой моральное благополучие? Страх боли от потери близких — форма проявления эгоизма. А как же светлые идеалы Конохи, на которых Харуно выросла? Чему на самом деле служит её душа и вера? Руки опускаются, ведь бренные мысли становятся почти осязаемы: скользкие и тяжелые, затхлые. Стены личного мира Сакуры с треском рушатся, норовя придавить её своими тяжёлыми останками. Грань между тем, что ранее считалось несопоставимым, контрастно «правильным» и «неправильным», размывается, блекнет, теряет свою значимость. То, что было очевидным, нынче видится дивно туманным, постепенно погружается в чернильную тьму. Но Харуно знает, что должна, что не имеет права поступить иначе. Собирать себя по останкам гордости и надтреснутых принципов непросто, но у Сакуры в этом опыту хоть отбавляй. Взгляд обретает серьёзную осмысленность, а помыслы строят цепь холодного прагматизма. Куноичи уверяет себя, что несколько позже, как только выберется отсюда, обязательно расставит всё по местам в своём мировоззрении, а сейчас сдаваться просто нельзя, и это — главный аргумент. Заключительный этап работы отлажен до автоматизма, но девушка тщательно сверяется с записями, трижды перечитывает каждый пункт. С ликующей педантичностью Сакура гордо возлагает на металлический поднос несколько склянок. Погружённая в раздумья, она проходит коридор слишком быстрым шагом, едва ли не в бегу, сама не замечая того. Стеклянная утварь предупреждающе дребезжит, и Харуно у самой двери укрощает свой пыл. Сакура заходит и с порога видит Итачи. Дрожью окутанный, он сидит на полу, облокотившись на кровать. Девушка чувствует, как ноги немеют, а холод подноса скользит по ослушным пальцам вниз. Стеклянный звон в пронзительности будоражит сознание — Харуно трепещет в смятении. — Не подходи! — хрипло кричит ей Учиха. Дыхание перехватывает: конечно, она не послушается… Куноичи знает, что это — абстинентный синдром, ведь по её велению Итачи уже около недели не принимает своё привычное «обезболивающее», очевидно имеющее какую-то дурь в составе. Она знает об этом лишь в теории, читала в учебниках и научена алгоритму помощи, но человеческая, уязвимая и хрупкая, натура берёт верх: девушка не в силах шелохнуться. Она видит, как его тело безвольно содрогается в конвульсиях. Мокрые ресницы безудержно пещрят кожу длинными солёными отметинами — даже на слёзы не похоже. Он закатывает глаза, дышит часто-часто — и раз за разом давится спасительным кислородом. Сухие губы разомкнуты в немой жажде, в уголках копится пенная слюна. Бледное лицо покрыто испариной, исчерчено болезненными тенями вокруг глаз и вдоль впалых щёк. Пальцы трепещут в мелкой дрожи — Итачи тянет правую руку в сторону Харуно. — Прочь, — вместо приказа звучит надломленный шепот. Мужчина сгибается едва ли не пополам, когда ко всему прочему прибавляется мучительный натиск приступа недуга. Кашель вместе с кровавой струйкой выходит наружу, вынуждая Учиху в рефлекторном жесте прижать локти к груди. Нукенин в му́ке кривит лицо, пальцами крепче цепляется за ткань собственной рубашки. После он до крови прикусывает синюшные губы, но слабый стон всё же срывается. А потом ещё один, и ещё, и целая тирада стонов-всхлипов — по финалу он сдавленно вскрикивает. Отчаянная и напуганная, Сакура бросается вперёд, падает на колени и прижимает Учиху к себе. Она в попытке сыскать спокойствие (то ли ему, то ли себе) гладит Итачи по костлявым плечах и зарывается носом в длинные чёрные волосы, вдыхает их запах — горький, с примесью множества медикаментов. А его всё трясёт в руках Сакуры… Осознание, что она никак не может облегчить его состояние, давит, заставляет сердце жалобно щемить — Харуно чувствует, как по ресницам предательски собирается влага, а во рту становится до невозможного со́ленно. Ему становится немного легче — вероятно, временно. Она прижимает за затылок Итачи чуть ближе к себе — так, что его рваное дыхание ощущается на груди. Оттого девичья кожа кроется сотней мурашек, и куноичи шумно выдыхает. Сакура в спонтанной нежности прикладывает руки к лицу мужчины, шее, проводит меж лопаток. Ладонь застывает на щеке нукенина внезапно: в какой-то миг Харуно кажется его кожа непозволительно холодной, словно тот неживой. Зелёное свечение чакры лишь на долю секунды вспыхивает, затем гаснет пугливо. Куноичи в растерянности долгих шесть секунд думает: мысли тянутся вялым потоком, неохотно сменяя друг друга. Харуно решается. Она осторожно касается двумя пальцами, охваченными лечебной чакрой, висков Учихи. «Нужно дать возможность ему заснуть. Если действовать тонко, выборочно на нервную систему, то угрожающих жизни состояний мои действия не вызовут.» Прежде, чем Сакура успевает закончить, к ней приходит понимание, что что-то не так. В следующую секунду Учиха заходится болезненным приступом кашля, а Сакура слышит, как неправильно-пугающе у него в груди всё клокочет. Он всё пытается откашляться, крови становится больше — алые струйки нахально мажут Сакуре руку, расцветают на выстиранной, доселе чистой одежде. Словно в тумане или замедленной съёмке, ирьёнин наклоняет мужчину и, обхватив своей левой ладонью кулак правой, с усилием давит чуть ниже рёбер мужчины. Она не считает количество повторений, но, когда ей на колени хлюпает тёмная, вперемешку со сгустками, кровь, решает: достаточно. В тот момент инстинктивно Харуно и саму в кратковременности мутит: рефлекторно подступает рвотный позыв, перед глазами неумолимо двоится-плывёт. Она с усилием глотает вязкую кислость слюны, а потом, всего на долю секунды, девичье тело пробивает такой жар, будто несколькими минутами ранее здесь не Учиху корчило, а её. Затем Сакура глубоко выдыхает — но покой не приходит. Всего одного касания хватает, чтобы завершить манипуляцию с чакрой, и уже через пару секунд девушка слышит спокойное, пусть и не ровное, дыхание нукенина. Она так и не решается попробовать встать, оттого, потеряв времени счёт, так и сидит до самой ночи, крепко прижимая к себе одного из самых опасных преступников мира.

***

Следующим утром каждый ведёт себя как ни в чём не бывало. Сакуре приходится внести в свои планы коррективы: отменять прежнее лечение нельзя, пусть оно и неэффективно, да и может вызвать непредсказуемые реакции. Куноичи думает об этом по время утреннего осмотра, а после мысленно отмечает: осознанно или нет, но Итачи научил её оправдывать риски и быстро принимать трудные решения. — Почему ты ничего не рассказываешь о себе? — Сакура ещё раз сосредоточенно проводит ладонью по его груди, затем с облегчением выдыхает: существенно хуже не стало. — А разве должен? Я похитил Вас, шантажом принудил помочь, — Учиха горько усмехается и в странном смятении на миг прикрывает глаза. В тот момент Сакуре отчётливо видится, что нукенин сожалеет о чём-то, да только причина, как ей показалось впервые, вовсе не лежит на поверхности… — И всё же, это — моё желание. Я хочу знать больше о своём пациенте, и, в конце концов, о том, с кем делю крышу над головой уже почти месяц, — девушка хмыкает едва ли не в обиде, губы поджав совсем как ребёнок. Итачи переводит взгляд на неё, рассматривает юную куноичи, такую простую и очевидную, словно свиток развёрнутый, — и находит ещё один повод для сокрушений совести. Сакура смотрит гордо, сверху-вниз, но тихое дыхание отчего-то сбивает ритм. Она часто думает над словами Учихи, часто возвращается к сомнениям, посеянным им же — в них ведь есть непозволительно много смысла и правды. Сакура, как завороженная, заглядывает внутрь чернильных зрачков, видя в них своё отражение, и понимает: она должна узнать этого человека глубже. — А нахальства Вам не занимать, Харуно-сан. Вам известно моё имя: этого вполне достаточно, чтобы испытывать ненависть ко всему, что со мной связанно, — заметив, что ирьёнин закончила, он аккуратно отводит девичью ладонь, что больше не лучится зелёным свечением чакры. Сакура такая иррациональная, совсем не к месту в мире шиноби, а её талант — спасать жизни, отнюдь не вяжется с устоем, где главное преимущество — отнять как можно больше жизней, сделать это как можно быстрее. Её пальцы изящные и нежные, ладонь непозволительно тёплая — такая, что её ласковые касания рядом с сердцем хочется ощущать хоть чуточку дольше, чем было сейчас. Итачи тут же гонит странное наваждение, следом развеивая и сомнения в правильности собственных решений. Нукенин отдаётся привычным мыслям с присущим ему пристрастием. Нет других слов, кроме «надо» или «необходимость», остальное всё меркнет в ореоле будущего. Будущего не собственного, а того, что принадлежит другим людям, которые ещё живы (в отличии от него) — братец, к примеру, для Итачи — первый приоритет. Учиха осуществляет несколько неудачных попыток встать, и, стиснув зубы, в третий раз наконец принимает сидячие положение. Скучный интерьер плывёт перед глазами в уродливом ажуре, а единственной точкой для чёткого фокуса становится ирьёнин с такими по-детски глупыми волосами под тон вишнёвого цвета, огромными, до невозможного доверчивыми, глазами — она просто слишком яркая, очевидно выбивается не только из концепции мира шиноби, но и из внешней картины, потому мутный взгляд мужчины цепляется именно за неё. Хочется вслух рассмеяться над такой нелепостью. Итачи моргает несколько раз, чтобы секундой позже отвести глаза к тусклым половицам. Выдыхает протяжно и рвано в попытке восстановить сбитый ритм, но лёгкие не поддаются. — Почему ты так зациклен на этой своей ненависти? — в искреннем непонимание куноичи неосознанно чуть подымает левую бровь и щурит глаза — до смешного наивная. — А разве людям так не проще смотреть на мир? Гораздо легче скинуть все неурядицы и грехи, возложить всю вину на руки одного-единственного человека. Так, кажется, спокойнее. С собственных плеч ответственность падает, понимаете? Возненавидев, человек может почувствовать себя свободным. Свободным от бремени собственных укоров и терзаний, но не от лжи самому себе… А последнее, увы, не часто осознают, — Учиха преклоняется к стене спиной и старается тихо вдохнуть как можно больше воздуха. — А ты когда-нибудь ненавидел? — девушка внимательно смотрит на него, пробует понять-изучить его мимику. Итачи не отвечает, но куноичи считывает по глазам: она ошибалась — совсем не такие, как у Саске-куна. Именно тогда ей отчего-то так отчаянно-искренне хочется понять нукенина. — Мне нужно отдохнуть. Ступайте в свою комнату, пожалуйста, — строго и непреклонно. А затем Итачи оборачивается к девушке, тяжёлым взором почти прямо осведомляя её, что здесь она лишняя. Им руководствует вовсе не желание разрядить неловкую обстановку, просто то, что едва уловимо парит между ними, накаляя воздух так, что дышать становится тяжелее, необходимо развеять. Это бессмысленно и до абсурдного глупо. Нукенин убеждён, что всё, лишённое смысла, сути и будущего, лучше искоренять-уничтожить на подступах. — Новый образец лекарства на столе, — Харуно молвит бесцветно, и тут же скрывается в тени затворяющейся двери.

***

Из тёмного коридора в кромешный мрак комнаты сквозь приоткрытую дверь не проскальзывает и крупицы света. Тусклость обретает пассивную позицию статики. Сакура не виделась с Учихой несколько дней. В одиночестве, при окружении лишь собственных сомнений, рассудок быстро поддаётся смуте. Конохская куноичи, при всей её стойкости, в который раз с позором сдаётся мятежным помыслам. Харуно не чувствует больше ничего, не ощущает себя живой частью мира — той, что способна на что-то повлиять. В подтверждение тут же приходит аксиома: не смогла удержать-повлиять даже на того, кого любила. А любила ли? В пыльных стенах сгорает до пепла ещё один день, все серое и мрачное теперь кажется совсем безымянным, пустым. Девичий взгляд померк и потух, а горячее сердце лишилось стремления. Когда Сакура чувствует, что становится совсем невыносимо, дивное решение приходит на ум спонтанно. Оно кажется едино-правильным. — Чего Вам? — Итачи неохотно отворяет дверь, впуская девицу. Он не без интереса смотрит прямо на неё, вновь "читает", и вдруг в удивлении замирает. В попытке рассеять марево, нукенин смаргивает пару раз, но образ становится лишь чётче. — Я хочу поговорить, — на него смотрит та самая Сакура, но глаза её блёкло-зелёные и блестят теперь лишь влагой недавних слёз. — Что тебя держит здесь, Сакура Харуно? — Итачи сам удивляется тому, как тихо и жухло звучит его голос. — Возможно, Кодекс ирьёнина. Или понимание того, что Саске не вернётся, пока не осуществит свою месть. Это будет невозможно, если ты умрёшь, — прагматичный расчёт полнит интонацию, пусть Сакуре и тяжело говорить про младшего Учиху, который… С которым слишком много надежд и разочарований связано у неё. — Ты в это действительно веришь? — он больше не усмехается ехидно, просто задаётся вопросом (почти с интересом). — Я бы хотела, чтобы было так, — Итачи становится трудно читать её интонацию, мимика тоже Сакуру не выдаёт. — Каждый сам волен делать свой выбор. Лишь человек, кому дарована его собственная жизнь, способен выбирать путь, как направление для этого ресурса. Все имеют причины, чтобы поступать тем или иным образом, принуждение отполировать до подобия искреннего желания невозможно… тем более, когда даже найти причину нет шанса, — абстрактный разговор тут же обретает черты и краски — Сакура на миг расцветает. — Я не могу тебя возненавидеть. Просто не имею права. Возненавидеть — всё равно, что убить. Это желание поедает медленно, но заседает так прочно, что буквально становится одержимостью и частью тебя самого. Когда каждый день желаешь смерти какому-то человеку, перестаёшь ценить и собственную жизнь; те крохотные радости, что делают человека живым. И вместе с этим и сам становишься заложником того чувства, которое заставляет гореть изнутри. Гореть неправильно, черным, уничтожающим всё живое, огнём. Морально — потому что ты больше ни о чём другом не способен думать, и физически — перестаёшь элементарно получать удовольствие от всего, пока не совершишь то самое, что становится самым сладким, всё остальное блекнет в сравнении с этим. В конце концов, кем ты будешь, утолив ненависть? Вряд ли всё сможет вернуться на прежние места… Я видела такое. И я не хочу себе такой участи. Я слишком люблю эту жизнь. — Разве я не разрушил твою жизнь, бесцеремонно отобрал всё дорогое? — у Итачи губы нервно вздрагивают — странная девчонка не поддаётся логике. — Это был его личный выбор, ведь так? А ещё, теперь я обрела смысл, потому что наконец поняла, кто по-настоящему важен для меня, кто заслуживает того, чтобы дорожить им. — Похвально, — он саркастично щурится, но мысленно успокаивается, подметив: всё ещё не лишена экспрессии.

***

У Итачи Учихи — дурная привычка (одна из множества): читать при свечах. Харуно в который раз с раздражением ступает непозволительно громко; умышленно не щадит старые половицы — чтобы не оставить своё присутствие незамеченным… Ведь помимо прочего нукенин завёл манеру то ли засыпать, то ли терять сознание за своим увлекательным чтивом. В главной комнате просторно и убийственно тихо — лишь притухший камин потрескивает вяло. Девушка вовсе не удивляется своему обнаружению: Итачи, сидя за столом да облокотившись на локти, бессовестно беспамятствует. Она подходит ближе, чтобы рассмотреть и точно определить его состояние. Черты лица напряжены, губы, словно в тревоге, вздрагивают, но дышит он относительно мерно. Итачи вдыхает чуть громче прежнего — и черты становятся более расслабленными. И тогда куноичи понимает, что он всегда "держит лицо" , имитирует непроницаемость да неживость мимики. Сакура чуть успокаивается, но отчего-то так и не уходит, не гасит ненужные свечи. В тусклом свете свечей, когда теплые отблески скрывают нездоровую бледность, а неровные тени сглаживают глубокие борозды под глазами, Итачи кажется девушке совсем юным и почти красивым. Тогда Сакура впервые задумывается о его возрасте. А понятие красоты всё ещё остаётся слишком расплывчатым, субъективным — таким, которое не хочется оценивать и осязать. Харуно всматривается в облик нукенина вновь — и заключает: если в Учихе и есть красота, то вся она насквозь больная, смертоносно приближенная к неодушевлённому идеалу. Отсутствие той самой живой человечности всего его образа отталкивает, пугает — именно это куноичи понимает сейчас. Девушка пытливо, взглядом-украдкой, как вор, вновь рассматривает Учихино лицо. В каком-то драматическом изломе очерчены скулы, форма лица продолговатая, и носослёзные борозды: глубокие, длинные, пусть и при свече чуть смягчены, по обыкновению придают его облику внушительности, суровости и, конечно, пару (десятков?) лишних годов. Если Итачи и красив, то красота его быстротечна и неумолима, остра до того, что об неё можно раниться. Оно и закономерно. В чём природа её? То ли в болезни нукенин обрёл такую внешность, то ли это — черты, присущие каждому из Учиха, что отражают жестокость, непреклонность характера? Сакура в смятении отводит глаза, а после долго-долго без фокуса смотрит на собственные пальцы. В мыслях ответ так и не находится. Харуно склоняется над деревянной столешницей, чтобы дать волю воображению. " Привычно он выглядит не младше тридцати, а сейчас словно лет пять потерял. Сколько же лет Итачи должно быть, если посчитать?». Она пробует уложить в логическую последовательность всё то, что знает о нукенине из Конохи, но все эти факты отдают горькой болью. «Сколько же ему было, когда он собственной рукой убил их всех? Наверное, достаточно много для того, чтобы принять такое решение. Чтобы принять такое решение? Это не решение, это — безумие! Но в его словах всегда есть смысл, и… Все имеют причину? Так он не про Саске? Я окончательно тронусь умом, если буду продолжать думать про Учих, пора заканчивать с этим!» — "Внутренняя Сакура" решительно требует прекратить, но Харуно-Сакура никак не может взгляд оторвать. — Я хочу понять… — шепчет она одними губами. Из множества противоречий и вопросов, из которых образ Учихи-старшего буквально соткан, чуть позже куноичи Конохи чётко понимает только одно: мягкий свет фитилей не вызывает мучительной рези в изувеченных проклятьем клана Учиха глазах, именно потому он читает при свечах.