Сакура цветёт к последнему морозу

Волей трудных обстоятельств, в которых Сакура прибывает уже которые сутки без возможности хоть на миг свободно вдохнуть, мысли её совсем изменились. И эта внутренняя преображённость даёт знать о себе странно и страшно до пугающей неожиданности. Харуно по-прежнему порой боится до дрожи, но не Учиху — её страшит лишь собственное, теперь искалеченное, мировосприятие да мятежные мысли. С момента похищения ни дня не минуло, чтобы юная куноичи не думала о нукенине, полностью перевернувшем её жизнь: от привычного устоя быта до личных идеалов — всё теперь вдребезги разбито. Харуно ненавидела и презирала, порой всею душой страстно желая осуществить самые тёмные помыслы: недолго даже лелеяла жажду мести, планировала убийство, но каждый день своей собственной рукой продлевала жалкую жизнь этого мерзкого человека, так ненавидимого ею. Парадоксы то ли стали частью её жизни, то ли сама жизнь — сплошной парадокс. Она так давно не видела людей: совсем никого, лишь только его, Итачи. Иногда доводится за ним наблюдать, да и вынужденная близость заставляет всё чаще мысленно возвращаться к нему. Как замкнутый круг, как проклятье: Сакура пытается сбежать-освободиться, но сознание каждый раз всё возвращает её к пленителю, ибо нет другого пути, все нити ведут к нему, ведь он держит их в собственных руках. Она, бессильная над жестокой судьбой, оттого прямо сейчас, пред нукенином Учихой, чувствует собственную беспомощность перманентно. Как огонь сжигает даже самые яркие да жизнелюбивые листья, воля Сакуры тлеет. Истощённый разум жалобно просит защиты, и тут же находит для себя её сам. Искажённо, неправильно, но оно и не удивляет: собственный мир Харуно словно вывернули наизнанку, прежде искупав в чернильных сомнениях. Ничего другого не остаётся: девушка наконец приходит к принятию, оттого всё чаще неосознанно ищет оправдания для Итачи. Его речи умны и по-философски цепляют, въедаются, как яд, без возможности не тронуть границы покоя. Потому Харуно так отчаянно хочет его понять: он вовсе не безумный убийца, что стал бы отнимать десятки жизней ради забавы. Так почему?.. Что руководствовало им тогда, когда он собственноручно выжег на себе клеймо нукенина S-класса, и какой мотив движет им прямо сейчас, когда, будучи смертельно больным, он в горячечном отчаянии пытается вырвать у смерти каждый вздох? Сакура не знает этого, не знает, как быть ей, не знает, что будет дальше. Чем чаще она думает об Итачи, тем с каждым разом всё больше эмоций он в ней вызывает. Эмоций, выжигающих изнутри, или иные, совершенно простые, человеческие чувства — не имеет значения… То праведный гнев и ненависть, то нечто не менее мятежное, но совсем неподвластное пониманию. Ещё миг — и сердце Сакуры вспыхнет пожаром, самым ярким, испепеляющим и гибеленосным. Или это уже произошло, в тот миг, когда она испытала такую справедливую ненависть, увидев его впервые, чтобы отождествить его с источником всех её бед? Харуно безнадёжно пытается воротиться к точке исхода, хочет просто вернуться в ранее привычную ей реальность. Но всё в цикличности неизменно возвращается к нему, словно вечные муки в Цукуёми. Появившиеся свободные минуты куноичи предпочитает коротать за чтением. Из раза в раз она задаётся вопросом: отчего же мироустройство шиноби так жестоко? И в один из экзистенциальных штормов ей спасительным маяком прямо пред глаза бросается обветшалый сборник преданий и мифов о создании мира. Харуно безустанно посвящает этой работе всю себя в придачу с временем ночного сна. Но ответ не кроется ни за одной строкой пыльных страниц. Боги, колдовство и чистое прекрасное, но ни слова о реках крови и боли, через которые с самого зарождения и до сегодняшнего дня плывёт человечество и, видать, будет плыть до конца времён. Харуно устало выдыхает и в досаде закрывает книгу с пронзительным хлопком. Пылинки ещё чуть больше мгновенья танцуют в воздухе, будто завлекая девичье внимание. Она закрывает глаза, трёт их пальцами в наивной попытке снять напряжение. — В начале была сила, Сакура, — почти совсем неожиданно за спиной слышится низкий голос, от которого, кажется, воздух стал гуще. Итачи привычно говорит негромко, оттого и сейчас куноичи приходится несколько раз прокрутить в мозгу эту несложную фразу. А затем… — А дальше? — совсем тихо, едва ли не с трепетом, спрашивает она вне осознанности. — А дальше… Судьбою сила стала правом, — когда девушка открывает глаза, она едва ли не вздрагивает от неожиданности: Итачи Учиха возвышается прямо перед ней, в гордости смотря на неё сверху вниз. — Значит, сила делает с людьми такое? — усталый рассудок подводит, и Харуно шепчет одними устами, а напротив — лишь глаза исполински-черные. — Право правит человеком, заставляя его поступать тем или иным образом. — А право — это и есть сила… — куноичи заканчивает за него, и нукенин в ответ ей тихо кивает. — Верно. Кто сильнее, тот и решает, как правильно. — Решает судьбы других? — Да. — Но почему? Это ведь неправильно! — она готова кричать-разрываться от переполняющего её внутреннего мятежа и ярости, но… лишь вполголоса молвит хрипло. — Не мне и не Вам расценивать, где истина, и я лишь ответил на ваш вопрос о мироустройстве. Любая религия построена на таком принципе, любая власть… — он звучит совсем беспристрастно и так, словно словами своими, голосом, возвышается над всеми простыми смертными. И Сакуре захватывает дух. — А выбор?.. Его нет, ведь так? — вопрошает она на судорожном вдохе. — Будь моя воля, я бы ни за что не желал себе жизни в таком мире. — Тогда зачем я здесь? Я не вижу в тебе ни капли стремления к жизни — Безмерно взлетевший низко падет — это относится к моим прежним словам. Но, поверьте мне, Харуно-сан, остались в этом мире ещё вещи, более ценные, чем собственная жизнь и то крохотное пространство перед глазами, которое каждый величает «миром». — Я не совсем понимаю… — в растерянности ярко-зелёные глаза куноичи тревожно блестят. — И не нужно, — и ей видится, как Учихины уста надламываются в едва видной улыбке.

***

Каждый новый день добегает конца всё быстрее, и небо неизменно напоминает об этом, занимаясь холодным пожаром всего в мгновенье. Иногда Сакура выходит наружу, туда, где осень в неумолимости крепчает хватку, а морозный воздух обжигает девичьи щёки. Получается так, что по прошедшему времени вопрос о запрете покидать временное имение Учихи исчерпывает себя сам. Даже в отсутствие хозяина. Под ногами шуршит и крошится потерявшее цвет сухолистье. Сакура зябко кутается в собственные руки, а дрожь всё никак не отступает. Вечерний воздух налит чем-то тяжёлым, томным, почти осязаемым. Из-за блёкло-синей полоски леса проглядывают, окутанные лиловостью дымки, горы: их силуэты приземистые и расплывчатые, мутные, будто акварельные. Девушка бесшумно выдыхает через разомкнутые губы, и тут же отмечает: погода ещё не настолько стылая, чтобы на выдохе видеть завись теплого пара. Впервые за эти тревожные дни она позволяет себе умиротворённо отвлечься на природу, посчитать следы приближающихся морозов. Итачи всегда появляется тогда, когда Харуно совершенно не ожидает. И сейчас ей остаётся лишь отстранённо всматриваться в степенно идущую тёмную фигуру. Бесформенный прикид Акацуки колышется на лёгком ветру и не даёт смотрящей сразу распознать, что нукенин в руках нечто несёт. Абрис всё близится, а Сакура всё так и смотрит в сизую даль, расфокусировано и с какой-то лёгкой долей воодушевления. Когда Учиха оказывается совсем близко, она в резком жесте вдруг поворачивается к нему — и замечает: тот старательно прижимает к тёмной ткани плаща хворост. — Добрый вечер, Харуно-сан, — то ли иронизируя, то ли с искренней почтительностью, мужчина чуть склоняется перед ней. Она же предпочитает игнорировать странный жест, только сдержанно кивает в ответ. Чёрные пряди кроют глаза, оттого мужчина не замечает того удивления, граничащим с негодованием. — Стой. Зачем столько палок? — Итачи уже стоит у порога, но на её, казалось бы, пустяковый вопрос, отвечает, прежде ещё и уветливо обернувшись. — Холодает. Как вы предпочтёте проводить ночи в горах? Быть может, лучше у тёплого очага? — Так они же тонкие, сгорят быстро, да и огонёк будет зыбким, — куноичи со скептицизмом осматривает ворох одинаково узких хворостинок разной длинны. — И что мне с этим сделать? — он говорит без возмущения, но совершенно не ждёт ответа. — Почему бы просто не наколоть дров? — Харуно в дивной самоуверенности хмурит брови. — Я не хочу на это тратить силы и здоровье. Это глупо, а меня и так всё устраивает, — будучи совсем ненамеренным поддерживать то ли глупые шутки, то ли идеи, лишённые смысла, мужчина смотрит на неё утомлённо и апатично. — А меня — нет. Где топор? — Учиха только хмыкает в полусмешке на эту решительную дерзость. — В пристройке у дома. Только он тупой и ржавый, остался от прежних жильцов, — он напоследок как-то неопределённо взмахивает свободной рукой, и тут же скрывается в темноте дверного проёма. В тот момент Сакуру впервые посещают раздумья о том, как нукенин раздобыл себе этот дом, к тому же не новый, явно самостроенный, и все эти мысли сулят недобрую предысторию…

***

Колоть дрова оказалось не так уж и просто, да и опыта Сакура не имеет. Впрочем, у юной куноичи много, в чём не было опыта, оттого застать её врасплох не так уж и сложно, чем постоянно нахально пользуется нукенин. Но сейчас, хрупкая и нежная, с топором наперевес, врасплох застать кого-угодно могла именно она. Короткие пряди волос назойливо лезут в глаза да липнут к губам, и в том момент их яркий цвет раздражает. Харуно, пыхтя и чертыхаясь, в который раз заносит орудие над злосчастным поленом, делает сильный замах, чёткий удар, и… Промахивается. Подставленный пенёк скрипит и с треском раскалывается, полено катится, сминая сине-зелёные проблески трав. — Шинигами сожри эти глупые брёвна! Черт, как же достало! — она разъярённо впечатывает кулак прямо меж двух крупных щепок. Те подскакивают, а земля вокруг тут же берётся мелкими трещинками. В девятую неудачную попытку Харуно готова взвыть от досады, но сдаваться и не думает. Ветер больше не кажется лёгким: он с вызовом трепет лёгкую девичью одежду да царапает раскрасневшуюся кожу. Могильная тишина вечера из раза в раз бьётся о глухие, но громкие удары невпопад. Разочарованная и уставшая, Сакура тихо оседает на землю. Колени больно царапает холодная сухая земля вперемешку с потускневшими останками умирающей природы и острыми щепками. Притуплённое осязание не сразу извещает о физическом дискомфорте — у куноичи в привычку вошло периодически выходить из реальности в собственные помыслы. Тени сгущаются, а стрекот сверчков плавно раскрашивает беззвучную напряженность. Но Харуно не слышит ни их, ни близящихся за спиною шагов. — Это будет длиться бесконечно. Отдайте мне это орудие, — Итачи протягивает свою худую ладонь, и девушка, крепче прижимая к груди топор, в недоверии щурится. — Ну уж нет. Я сама справлюсь, — в некой категоричности девичий голос неосознанно понижается до хриплого шёпота. — Волнуетесь обо мне? — и вновь Учиха звучит так, словно насмехается. Но в его тоне куноичи не чувствует злобы. — Вовсе нет. Просто чем быстрее ты поправишься, тем быстрее я окажусь у себя дома, в родной доброй Конохе, — девушка невольно переводит взгляд на собеседника и замечает, как тот изменился в лице: стал серьёзным, даже несколько задумчивым. — Что? — сама не в полной мере осознавая смысл своего вопроса, Харуно продолжает смотреть на мужчину, да при этом распахнув глаза так, словно ёкая увидела. — А вот здесь это Вас уже не касается. Нравится — работайте себе на удовольствие, мне одинаково, — Итачи спешит скрыться от Сакуры, и, сделав ещё несколько бесполезных попыток изобразить непринуждённость, добавляет: — Всего доброго. Вновь оставшись наедине со своей проблемой, загнанная в угол Харуно несколько минут, показавшихся ей непомерно длинными, стоит в полном оцепенении. Глухой звон и вполне впечатляющая вмятина на земле — с внезапной решимостью куноичи отбрасывает топор. На девичьем лице играет мягкая улыбка — снова, пусть и небольшая, но всё же победа! В следующий миг Сакура с воодушевлением бросается к прежней работе. Обнажённые до локтя хрупкие руки пламенеют слабо-зелёным свечением чакры. Словно статическое электричество пронзает тёмную гладь вечернего воздуха — под нежными ладонями струится сокрушительная сила, и ровные щепки поленьев летят в разные стороны.

***

В какой-то момент Харуно свыкается и с одиночеством, что всё чаще становится постоянным спутником. Учиха никогда не предупреждает её, когда уходит; не знает она и того, когда нукенин вернётся (и вернётся ли?). Былые раздумья о побеге кажутся чем-то абсурдным, смешным и…неправильным? На последней мысли Сакура ловит себя совсем недавно и внезапно. Отчего-то в тот раз, когда Итачи впервые не является ни к рассвету, ни к подступившим сумеркам следующего дня, девичье сердце сжимается в тревоге. То ли долг чести ирьёнина вызывает угрызения совести, то ли иные чувства, так и не определённые ею и через годы, вынуждают девушку в крамольности метаться меж коридоров да стопорят привычный уклад забот. Хочется вернуть себя к ясному уму, да немедленно. Харуно вздрагивает от того, как холодные стены жмутся к её спине и затылку. Колючая прохлада скользит вдоль позвоночника и находит последний отклик на кончиках пальцев. Мурашки бегут по коже новой волной, когда Сакура с чётким осознанием находит окрас одному из собственных чувств: беспокойство. Прямо как тогда, несколько лет назад, когда юная куноичи до трясущихся коленей волновалась на первых командных заданиях. Но не за себя, и даже не за успешный исход миссии, а за тех, кто стал ей так близок. Тихий, но вполне осязаемый скрип заставляет девушку встрепенуться на вдохе. Старые дверные завесы словно не желают впускать ночного гостя в дом, но куноичи сразу чувствует, кто пришёл. Шуршит одежда, хлюпает мокрая обувь, и сквозь тишину несколько тяжелых капель срываются на деревянный пол почти пронзительно громко, что наверняка постепенно растекутся тёмными пятнами. Дождь приносит быстро пронизывающую до самых костей стыль и промокшего едва ли не насквозь Учиху. Вода струится по чёрным волосам на его бледные руки и кажется грязной. Мокрая чернота тканей плаща до неприличия чётко облегает противоречиво худую мужскую фигуру. От Учихи веет морозной свежестью да лёгким духом тлеющей природы: пеплом жжённых листьев, сырой землёй, дождём и ещё чем-то неуловимым. Влажный воздух полнит девичьи лёгкие, но он вовсе не трезвит… Она с любопытством продолжает рассматривать Итачи. Он размашисто-неуклюжим движением сбрасывает тяжёлую накидку с продрогших плеч, а затем в неприкрытом откровении вздрагивает всем телом. Сакуре открываются тёмные полосы ссадин на светлой коже рук, распускаются лилово-алые узоры кровоподтёков чуть выше запястий, пальцы, крепко сжатые в кулак. — Куда ты уходил? — интонация девичьего голоса иррационально отдаёт чем-то сродни то ли укору, то ли возмущению. — Необходимо было выполнить важное поручение, — Итачи в быстром шаге проходит мимо неё. — Ты не использовал техники? — куноичи в рефлекторном жесте оборачивается к нукенину, подходит совсем близко. — Естественно. Я могу положиться и на собственные навыки тайдзюцу. Если бы только не физическое недомогание… Последствий не осталось бы, — он равнодушной тенью скрывается в тени коридора. — Ты справился? — на выдохе вопрос звучит совсем тихо, ведь Харуно почти бежит за нукенином. — Я сейчас жив, стою здесь, перед Вами. Так как вы думаете? — девушка не видит, но чувствует: его губы ломаются в фирменной усмешке Учих. — Конечно. — Запомни, что мы — не такие, как вы. Я вовсе не милосерден и врагов своих не щажу. Впрочем, как и они меня, и так должно быть! — он закусывает губу и болезненно кривится лицом. — Тебе нужна помощь? — Харуно становится совсем серьёзной. — Я не собираюсь отчитываться перед куноичи Конохи о своих делах, и помощь мне не нужна, — Учиха каждое слово словно выплёвывает, ядовито, злобно. — Но ты ранен? — восклицает куноичи, и в неосознанном жесте касается его запястья. Сакура вздрагивает: кожа холодная и мокрая, а непомерно быстрый пульс читается сразу. Всего пару секунд… — Не прикасайся. — Итачи почти оглушительно громко бросает ей наотмашь, и тон его колючий, раздражённый… Затем он спешно разжимает пальцы и резким движением вырывает свою руку из некрепкой хватки. Сакура лишь ахает, а потом замечает, как по его ладони струится вишнёво-алое. Бордовая кровь ещё влажно блестит в самом центре раны: параллельные друг другу порезы раскрашивают сгибы фаланг и ладонь, и грязная дождевая вода, вперемешку с алым, теперь бусинами моросит-стекает с пальцев. Учиха вот-вот готов ещё что-то сказать, но губы предательски вздрагивают. — Отлично. Теперь мне ещё и от поножовщин тебя лечить? — за наигранным упрёком куноичи скрывает собственное волнение. — Как хочешь, — безразлично бросает он, осаживаясь на стену. Сакура безмолвно снимает с него рубашку, чтобы осмотреть все повреждения, а затем осторожно прикладывает свои тёплые руки, освещённые зелёной чакрой. — Я просто домой поскорее хочу…

***

Желание обрести хоть крупицу разнообразия среди ставшей рутиной тусклой жизни выводит в свет желания, доселе казавшиеся нелепыми, откровенно сюрреалистичными. Засыпать по-прежнему трудно, и Сакура, дабы хоть немного развеяться, гуляет в вечно матовом полусумраке коридоров и комнат, напоследок неизменно посещая Учиху. Она вслушивается, осязает чакру и каждый шорох, пока Итачи не заснёт. Чтобы потом в призрачной заботе украдкой глянуть на него, оценить самочувствие. Динамика отсутствует: как отрицательная, так и положительная. Кажется, будто временная петля поглотила личный мир куноичи — картина давяще неизменна. Итачи всегда спит на спине. Он смертельно бледен и неподвижен. Белая простыня, что вместо одеяла служит, словно саван. Как и впервые, Харуно не по себе каждый раз. Словно на невидимой границе, когда она стоит на пороге, меж его комнаты и коридора, часто приходит осознание ценности жизни. Не страшно, что человек смертен, пугает лишь то, что смертен внезапно — ей вспоминаются то строки классической литературы, то мудрые слова сэнсэя. На n-й по счёту визит Сакура отмечает, что Итачи часто лихорадит. В такие моменты бывает, что он и глаз не смыкает, но девушка уже выучила, что он её не видит. Итачи бредит бессвязно и горячечно шепчет что-то неясное ей, а иногда в крамольности произносит обрывки имён… Несколько раз девушке кажется, что с его губ вот-вот сорвётся имя, всё ещё заветное для её сердца, но разум холодно отрицает такой ирреальный расклад. Кажется, кажется ей — как и многое другое. Так она успокаивает свои чувства и боль первой любви, что с каждым днём становится всё туманнее и тусклее. Иногда Сакуре чудится, что бредит она, ведь однажды… — Останься… — шепчет ей он, и девушка вне осознанности повинуется. Подходит ближе, затем — совсем непозволительно близко. — Расскажи мне о Саске, — голос дрожит и срывается на совсем тихий лепет, а в бреду у Итачи Учихи глаза вспыхивают странным блеском тепла, когда тот говорит о брате. В растерянности девушка не находится, что ответить, лишь порывисто кивает. Судорожно подрагивающими ледяными пальцами нукенин пребольно хватает Сакуру за запястье, и та едва не вскрикивает то ли от внезапности, то болезненности грубого касания. — У Саске такие же смольно-чёрные волосы, холодный ум, но совершенно другие глаза, — растерянная и едва ли не обескураженная, она с трепещущим сердцем тихо проговаривает всё то, что первым приходит в голову. — По правде говоря, мы так давно не виделись, что я почти совсем не представляю, как он выглядит сейчас, ведь после его ухода прошло… — мягкий мечтательный тон прерывается сдавленным вскриком, ведь хватка мужской руки крепнет, да так, что на изящной коже наверняка уже багровые отметины виднеются. Девушка боится взглянуть на Итачи, лишь пустым взглядом точит стену напротив. Ветхая штукатурка будто вот-вот осыпется под этим гнётом изумрудных огней, и Сакура стыдливо отворачивает. — Я вру, и до безумия хочу обмануть и саму себя. Я видела Саске-куна чуть более двух месяцев назад. И в нём не осталось ни капли того сказочного образа, в который я влюбилась! — и девушка срывается на громкий плач; горячие слёзы катятся почти взахлёб. Она всё всхлипывает и дрожит, но когда чужие пальцы в едва ощутимой ласке трепетно касаются тыльной стороны ладони, оглаживают напряжённые венки, — Харуно отчего-то выдыхает спокойно. А дальше усилием воли она сама заставляет себя дышать ровно. Полумрак и тишина сплетаются воедино, в лёгкой поволоке окутывая не спокойствием, но хоть призрачным бликом утешения. Проходит несколько томительно длинных минут. — Саске очень способный шиноби, самый лучший из нашего выпуска, просто гордость Академии, — восхищение светлой искоркой блестит в её тихом шёпоте. — Он умный и смелый, к тому же, очень привлекательный — мечта каждой девчонки, наверняка до сих пор… О своих детских восторгах и теплейших воспоминаниях ей хочется говорить без умолку, но реальность таким контрастным холодом каждый миг напоминает о себе, выталкивая и обращая в ледяные осколки всё то, что так дорого. Харуно то ли и правда уверенна, то ли всё пытается уверить себя, что всё это — иллюзия либо игра её воображения. А затем она понимает, что давно уже потерялась в проклятом мире Красной Луны, созданном самим Учихой в наказание, как худшая из пыток.

***

День неумолимо кратчает, съедаемый жаждой ненасытной осенней поры. Сейчас Сакура видит, что осень начисто лишена романтики; она скорее походит на предсмертную агонию, на констатацию неизбежной смерти. С каждым днём рассвет отдаляется и всё больше опаздывает — у Харуно на душе ложится странное, мерзко скребущее изнутри чувство тревоги. Ей больше неохота ночью слоняться по коридорам. Но несколько раз, прежде, чем продолжить свою работу, она всё же позволяет себе заглянуть к Итачи вновь. На первый раз она застаёт его спящим. На второй — сталкивается с сквозящей холодом пустотой — отчего-то в комнате Учихи, наедине со своими демонами, куноичи становится осязаемо зябко. А в третий раз девушка всё же находит личную встречу. И… Итачи судорожно содрогается под натиском кашля. Чёрные волосы тонкой змеёй вьются на белых простынях и застывают: облокотившись на локоть, Итачи находит приемлемое положение, а болезненная хватка недуга временно отступает. — Сакура? Ну зачем ты приходишь? — трепещущими губами на выдохе шепчет он, и куноичи тут же вырывает из наваждения. Его голос сиплый, надломленный… Итачи, будучи намеренным что-то произнести, внезапно так и замирает, чуть приоткрыв уста. А Сакура смотрит на Учиху, и взгляд не может отвести, лишь дышит чаще, громче. Его уголки губ влажно блестят чем-то тёмным, а рваные пряди волос у лица слегка колышутся от шумного глубокого дыхания. Харуно поспешно прячет взгляд, пробует отвлечься на Учихины руки. Длинные тонкие пальцы, идеально нанесённый тёмный лак: Итачи с удивительным изяществом судорожно цепляется за белую постель, и Сакура вздрагивает, но глаз не отводит, лишь подымает чуть выше. Мужские предплечья привлекательно увиты синеватым узором выпуклых вен и несколькими едва заметными белыми полосками — верно старые боевые отметки. Харуно быстро прикрывает веки, и тут же вновь открывает: теперь она видит лишь его глаза, а дальше — миг пустоты. Кровавый всполох, и яркий, пронзительно чёрный. Сакура чувствует, как кружится голова, а колени подгибаются под тяжестью истомы. Тусклые краски вокруг вдруг словно обретают вес и осязаемость — зыбкую, но жгучую. Шаг за шагом, сама не ведая причину да суть своих действий, куноичи подходит ближе. Она медленно моргает, точь-в-точь в такт каждому шагу, и, сократив расстояние до нукенина S-класса к мизерным дюймам, шумно выдыхает. Странный дурман туманит мысли, а Учиха Итачи, полуобнажённый и уязвимый, отчего-то кажется до преступного соблазнительным. А он всё пристально разглядывает-изучает, не молвив ни слова. В неосознанном жесте девушка облизывает собственные пересохшие губы — и жмурит глаза, словно в невыносимой муке. А дальше она только осознаёт тёплую нежность чужих уст. То есть… Свои губы поверх его. Лишь невинно прикоснувшись всего на долю секунды, Сакура стремительно отстраняется, словно от обжигающего пламени. Итачи смотрит из-под ресниц мутно и разбалансированно, затем опускает голову — и растрёпанные чёрные пряди кроют лицо. А Сакура чувствует, как по губам, больно въедаясь в трещинки, растекается привкус соли. Она закрывает глаза. Раз. Два. Три… И будто всего мгновение пролетело: пространство вокруг в непоколебимом спокойствии замирает, а Харуно всё так же, как по приходу, стоит на пороге. — Сакура? Зачем Вы приходите? — нукенин говорит невозмутимо и ровно. Сакура меньше секунды глядит в его глаза: бездонно чёрные, нечитаемые, и так же невозмутимо отвечает. — Я ведь строго следую Кодексу ирьёнина, вот и беспокоюсь о состоянии пациента. И следующим днём, пусть и не без мятежных сомнений под дивным флёром почти ирреальных воспоминаний, Харуно является вновь.

***

В каминной комнате по обыкновению теплее и отчего-то спокойнее. Опрометчиво расслабив плечи и привычно напряжённую осанку, Сакура усаживается против приятного жара очага. Теперь без опаски разглядывает мерцающие искры да всепоглощающие пламенно-алые языки. Огонь по-прежнему завораживает, но теперь-то наталкивает на иные размышления. Поленья, ещё сегодня утром так старательно нарубленные ею, сейчас безвозвратно охвачены в пожаре, а то и вовсе тлеют горсткой пепла. Ей не печально созерцать, как догорает её собственный труд, лишь мятежные ассоциации покоя не дают. Уставшая и вымотанная морально, она едва ли не впервые за долгое время пробует расслабиться: протягивает обнажённые ступни к щекочущему теплу и, облокотившись на выпрямленные руки, запрокидывает голову. Волосы скользят по плечам, глаза зажмурены плотно, оттого сознание медленно погружается в кофейно-оранжевую патоку диковинных разводов… — Огонь — последняя судьба всего сущего. Не так ли? — от неожиданности девушка вздрагивает, но низкий бесцветный голос уже не вселяет страх. Сакура лениво приоткрывает веки, смотрит вопросительно снизу-вверх из-под опущенных ресниц на Учиху, словно ждёт объяснений. — Однажды всё, что дышит, живёт и растёт, станет дымом: мечты, надежды, деньги, страны и правители, и даже мы с вами. И Вы почувствуете это, когда мерзкая гарь коснётся Ваших ноздрей, — Учиха бесшумно садится рядом. — Ха, можно было и попроще высказываться: любой понимает, что нет ничего вечного, — Сакура пожимает плечами. — А Вы были бы готовы, если бы, предположим, для Вас всё закончилось прямо сейчас? — девушка медлит пару секунд, пробует на вкус острые Учихины слова, прокручивая их в своей голове вновь. — Честно? Нет. Я даже ещё и не успела толком разобраться чего стоит моя жизнь, ради чего я существую… Хочется верить, что совершу что-то важное хоть для близких, но пока что это делом не доказано, — Харуно внезапно широко распахивает глаза, чтобы в абсолютной серьёзности посмотреть ему прямо в лицо и спросить: — А ты? — А Вы словно не видите, как моя жизнь угасает день ото дня, — нукенин усмехается: едко, почти озлобленно. — Я вижу, что тебя это не сильно тревожит. Тогда зачем? Ради чего ты так отчаянно пытаешься выиграть у смерти хоть один день? — и вдруг холодная зелень девичьих глаз вспыхивает полулихорадочным жаром. — У каждого есть свои причины не умирать, — совершенно спокойно молвит мужчина. — Едва ли жизнь нукенина даёт тебе их, — Сакура с вызовом всматривается в глубокую черноту Учихиных глаз. И тогда ей видится он больше не патетично гордым, а надломленным и по-человечески не безукоризненным, чувственным. — Так почему?.. — одними губами. — Быть может, чтобы однажды найти покой, если душа нукенина того достойна… — Ложь. А Итачи смотрит в наивное доброе личико, на в невинности светлые глаза, и вспоминает младшего братца. Вспоминает его трепещущий голос, когда Саске, в простодушности вопрошая к любимому нии-сану, глазами, полными ужаса, смотрел на изуродованные родительские тела. И во второй раз, буквально через несколько мгновений… На быстром бегу лишь глубокая тьма кутала плечи от холодного ветра. Звёзды в отвращении презрительно смотрели сверху-вниз на окровавленные улицы квартала Учиха. И на него, на Итачи Учиху, стоявшего по центру этого безумия. Он внезапно остановился: стоило дождаться. За спиной слышалось эхо побеспокоенной преследованием земли. Он один стоял посреди пепла чужих надежд и веры (сам лишённый будущего) проклятого клана, и его опустошённое сердце горело пуще всяких пожаров и жестче всяких огней. — Мой глупенький младший братец… — и в проклятой памяти навсегда врезаются ещё не потухшие, но полные слёз и отчаянной боли, наивные глаза. Итачи тут же смаргивает внезапно подступившую к ресницам влагу. Становится до невыносимого душно — и нукенин тянет руку к застёжке плаща. Ледяные пальцы предательски дрожат и всё никак не хотят подчиняться элементарным движением. Время тянется мучительно, а дышать становится будто всё труднее с каждым мигом — Учиха жадно глотает воздух ртом. А Сакура всё смотрит на него и никак не может понять собственных чувств. Потерянный тусклый взгляд и болезненно бледные дрожащие губы — такой Итачи вызывает лишь щемящее под рёбрами сочувствие женщины. Горячечное, искреннее, но такое неправильное чувство; чуждое шиноби, неуместное к нукенину. Харуно окончательно запуталась в этом мире. Сакуре неосознанно хочется прижать его к себе, как в ту беспокойную ночь, чтобы тепло её собственное хоть на каплю тронуло его лёд. Мятежное наваждение никак не проходит само, и прежде, чем девушке удаётся обуздать свой глупый порыв, она чувствует грубую ткань тёмного плаща под своей щекой. Затем она отмечает: если приблизиться к Итачи вот так, почти интимно близко, он выглядит совсем живым: дышит, пусть и натужно, и сердце бьётся, часто-часто. И слёзы сами катятся вдоль розовых щёк, чтобы застыть малозаметными мокрыми пятнами на чужом плече, вовсе не подставленном другом. Кривящиеся мокрые губы пытаются что-то сказать, но лишь беззвучно шепчут — Сакура не может подобрать ни единого слова. И тогда ладонь, вопреки всем предрассудкам, даже чуть тёплая, ложится ей на макушку. И нукенин в бессвязной нежности гладит юную куноичи по волосам, почти с трепетом перебирая розовые пряди.