Сакура цветёт к последнему морозу

По грязным стёклам в пронзительной дроби бьёт дождь. Ещё не по-осеннему остервенелый, не назовёшь настоящим ненастьем, когда из неба в неистовстве льёт непрерывной стеной, а деревья гнутся к земле под той силой несокрушимой. Капли стекают медленно, почти лениво. Юная куноичи Конохи наблюдает за ними, и отчего-то нехитрое занятие то приносит покой. Сакура чувствует уют — почти домашний, тот, что отзывается греющими волнами по плечам. Тихий шелест воды приятно резонирует с внутренними ощущениями — тёплая дрожь осторожно дотрагивается кожи. Девичьих уст едва не касается мечтательная улыбка. Губы вздрагивают — девушка горячо выдыхает. Колотится ветер об оконные рамы. Хочется разглядывать мокрые травы в их причудливом танце под дождём, считать брызги с отяжелевшего листья, но… Стёкла мутные, пред ними все виды плывут, как в зыбком тумане. В раздосадованности девушке мысль приходит, что взглянуть на томные виды в дожде можно сквозь приоткрытую дверь. Крохотная щель позволяет видеть достаточно — Сакура затаила дыхание: — лёгкий сквозняк холодит ступни. Когда непогода смолкает настолько, что её отчаявшийся шёпот делается едва уловим краем сознания, слух становится очень чувствительным. Оттого Сакура слышит сразу, как влажно хлюпает чья-то негромкая хода по свежей слякоти. Девушка осторожно отходит на два шага назад и тихо вздыхает. Странно, что Учиха никогда не затворяет дверь, но, видит Ками-сама, нукенину нет в этом необходимости. В дом резко веет холодной сыростью. Ветер в стремительном порыве за порог заносит мелких каплей завесу и несколько сырых иссушенных листьев. Они грязными лохмотьями падают у перепачканных сандалий Итачи, когда тот заходит в дом. Сакура считает изветшалые листья — и где-то в груди тревожно покалывает; Сакура отвлекается на сандалии и мутно-серую ткань поверх обуви, на крашенные тёмным в идеальности ногти. А Учиха с места не двигается, всё с любопытством наблюдает за ней. Она вдыхает рвано, судорожно, чувствуя, как кончики пальцем хладеют. Харуно вновь пересчитывает листья: их ровно девять. Тишина, безжизненная и тяжелая, гнетёт ещё с минуту. — Что у Вас, Харуно-сан? — без тени иронии вдруг спрашивает он. — Я?.. ничего, — почему-то выходит очень тихо и неубедительно. — Что вас тревожит? Я ведь вижу. Ну же? — непонятно чем руководствуясь, нукенин и не думает отступать; он на инерции чуть сокращает расстояние к Сакуре и вопросительно голову немного склоняет к плечу. Девушке вдруг становится болезненно горячо, и дышать полной грудью не получается. — Я за Коноху волнуюсь, друзей… — не раздумывая, выдаёт она первую полуправду. Мужчина напротив неё молчит, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы. А затем он слегка щурится и усмехается мягко. — На родине спокойно, и товарищи Ваши в полном порядке. Нет-нет, даже не думайте возражать, я имел возможность проверить лично буквально меньше часу назад, — Харуно уже уста размыкает, как и всегда, готовая к пылкой речи, но слова грузнут в горле. — Спасибо, — лишь сдавленно выдаёт она. Горло першит от колючего воздуха, и она в неуклюжем жесте отворачивается, пытается сдержать сухой спазм. Не выходит. Она всё же кашляет тихо, всего один раз. — Итачи? А что ты забыл в Конохе? — тонкие брови в хмурой мимике вовсе не красят девичье лицо. — Задание. — Отвечает он ей сухо и словно в желании на этом оборвать разговор. — Почему же ты до сих пор не выполнил главное задание, не захватил своего джинчуурики? — у неё зрачки узятся до крохотных точек. — А откуда ты знаешь? — в этой интонации Итачи пытается съязвить, подобно тому, как то делает сама Харуно. — Чем ты тогда мог бы меня шантажировать? — куноичи щурит глаза в абсолютной невозмутимости, а губы сжимает до тонкой линии. — Я могу обмануть. — А если я попрошу доказательство? — парирует она. — Резонное замечание. Сейчас моё задание касалось брата, — по интонации слышно, что нукенин действительно сдался перед этим напором расспросов. — Но ты ведь не хочешь ему навредить, — отчего-то с неоспоримой уверенностью резюмирует Сакура. — С чего тебе знать? — в дополнение к ответу Учиха хмыкает в своей привычной манере и усмехается почти злобно. — А мне тоже не стоит врать, уж проницательности хватит, — упёртая Харуно стоит на своём. — Что же… Как оказалось, у нас с Вами гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд. — Речь не об умении различать ложь или проницательности. Верно? — куноичи смотрит прямо в глаза. — Конечно. Саске… Тебе он дорог. — А тебе? После всего, после той боли, что он тебе причинил? — нукенин вновь пробует усмехнуться, но губы ломаются в горькой гримасе. Это происходит всего в одно мгновение, но куноичи то замечает. — Но и хороших моментов было не мало. Больше, да. Я верю в людей, в каждого человека, — самоуверенности Сакуре по-прежнему не занимать. — Вот как? Любопытно… Хотите поговорить? Только я бы предложил выбрать более подходящее место. Пройдём? Только попрошу простить, минуту… — и он в дёрганном движении сбрасывает мокрую обряду Акацуки. Словно завороженная, Харуно стоит на месте, всё смотрит на него нечитаемо-отрешённым взглядом, а в душе — буря неистовая. Девушка понять пытается, в смысл каждого слова вникнуть… — Ну же, идёшь? — Сакуру словно из-под толщи воды выбрасывает, когда её локтя касаются холодные пальцы. — Конечно, — она для убедительности кивает, а губы красит та самая фальшивая улыбка. Девушка не врёт, она действительно хочет пойти за ним, но ноги, словно окаменели, подводят, с места двинуться не позволяя. Учиха в осторожном жесте влечёт её за собой, едва ощутимо придерживая за талию, а Сакуре в тот момент всё как в тумане. Оттого она и не замечает, когда в сопровождении нукенина заходит в его личные покои. Словно на опережение мыслям мятежным, вдоль спины бежит холодок. — Да не бойся ты, — и куноичи замечает, как в такт спокойному говору черты мужского лица сглаживаются в мягкой улыбке. Сакура всё молчит томительно долго, чувствуя напряжение, что комом собирается в горле; Сакура выдыхает — и напряжение копится в воздухе. И тогда Итачи так осторожно, в дивной трепетности, накрывает ей ладонь своей. Их пальцы не переплетаются, Учихины руки в неизменности всё никак не согреваются, но — Сакура уверена — вопреки всему, ей чувствуется лёгкое тепло. — Так о чём ты хотел поговорить? — как молвят в моменте сокровенности, она шепчет, и голос неумышленно чуть срывается на томную хрипотцу. Итачи раззадорено хмыкает, а взглядом словно впивается в девичьи глаза. В нервозности Сакура закусывает пересохшие губы, затем неосознанно чуть смачивает их языком. Жест машинальный, но внимание нукенина привлекает. — Я хотел поговорить о нём… О Саске, — он кратко запинается, словно спотыкается о собственные слова, и после говор его становится строже, грубее, совсем без эмоций. Девушка чувствует ненатуральность этой интонации, оттого губы её невольно кривятся. — Я внимательно слушаю, — на выдохе произносит она, — только давай без утайки, потому что тогда и смысла нет, да и я правда это замечу, — после, Итачи, кажется, в жесте бессознательном, спонтанно прерывает тот незначительный тактильный контакт. Учиха мешкает, в такой иррациональной неуверенности перебирая собственные пальцы. Сакура наблюдает, как синие вены играют-пульсируют по бледным кистям, взглядом улавливая и лёгкую дрожь. Наконец он собирает руки в замок, смыкая их крепко-крепко — так, что девушка слышит хруст суставов. — Он так же важен для тебя, как и раньше, Сакура? — Итачи во всей внимательности всматривается в её широко распахнутые глаза — видать, хочет прочесть там правду быстрее, чем куноичи ответит. Харуно замечает эту нетерпеливость, чувствует напряжение, коим словно сам воздух пронизан, оттого ей ещё больше охота продлить эту глупую игру. Ей любопытно, ей до вожделения сладко от того, что она, наконец, в позиции властвующего. Он так зависим от её ответа сейчас… Лёгкую усмешку не получается сдержать, когда Итачи приближается к девушке почти в упор. Он то в недоумении щурит глаза, то сверкает ими в какой-то искре то ли азартного нетерпения, то ли чего-то так и не разгаданного Сакурой. Дышит глубоко и громко, будто совсем молодой юноша, ждущий согласия своей дамы сердца — это так забавляет, буквально вынуждает не останавливаться, но… Даже сейчас Сакура помнит, что с Учихой играть опаснее, чем с огнём. — Да. Возможно, это так, — среди такой длинной, почти заветной, тишины её голос звучит издевательски громко и будоражаще. — На что ты готова ради Саске? — видно, что мужчина заметно расслабился: даже руки размыкает, чтобы затем в спокойном жесте их сложить на колене. — Позволь? — просит Сакура, и отчего-то приглушённый шелест единственного слова отзывается волной мурашек по коже мужчины: от самой шеи и до кончиков пальцем; и Итачи, сам не зная с чем, соглашается, лишь кивком. — Я уже говорила, что пока ещё и не определила цену своей жизни, но… Я готова потерять практически всё, что имею сейчас, лишь бы вернуть те времена. Времена, когда седьмая команда была в сборе, когда у нас был общий досуг и цель, а Саске не захлестнула тьма. Нам было очень хорошо всем вместе. Когда я вспоминаю об этом… Это разбивает мне сердце, — Учиха вдруг вздрагивает, словно кунаем пронзённый, когда его запястья касаются тёплые девичьи пальцы. Сакура говорит спокойно, тихо и вызывающе сипло — это завораживает. — У нас и правда много общего, не стоит верить первому взгляду — он обманчив практически всегда, — Итачи старается фокусироваться только на её взгляде, таком ясном, буквально пламенно горящим первой зеленью весны. — Правда? — спрашивает она игриво, и уголки губ забавно дёргаются в улыбке. Вопрос риторический, но нукенин зачем-то кивает. — Всего одна просьба: присмотри за Саске, — такие важные слова получается выговорить почти интимно тихо, и Учиха, в такт той интимности, приклоняется к девушке так близко, чтобы прошептать ей прямо на ухо. Её личные границы почему-то не звенят о тревоге от такого нахального вторжения… Сакура задерживает дыхание. По затылку бежит холодок, что после мигом обращается жаром. Снова несносные контрасты и крайности… Но Харуно не сдаётся. — У тебя пульс такой частый… Почему? Ты что, врёшь? — Сакура смотрит на мужчину из-под прикрытых ресниц. — Для того нет причины, просто обстановка слишком принуждённая и напряжённая, ты уж прости. Это — первое и последнее, что я прошу. Пообещай мне, — нукенин всё ещё находится преступно близко, всё ещё обжигает дыханием своим. А девушка вдруг замечает, как крамольно её сердце трепещет. Ей не страшно, но странная смесь чувств, что копится где-то внизу живота, не поддаётся опознанию. — Саске… Он — хороший человек, просто этот жестокий мир сделал с ним такое. Ему нужна помощь… — Учиха что, её убеждать продолжает? Что за бред, после всех его злодеяний, после боли, причинённой младшему брату? Абсурд! От тех мыслей куноичи давится лёгким смешком. — Да обещаю я. И Наруто никогда не оставит эту идею, ты ведь знаешь его… — Но сейчас я попросил именно тебя, — мужчина вдруг в резком движении отстраняется. — Да поняла я! — неясно откуда взявшаяся, досада скребёт где-то по ту сторону рёбер, — так понимаю, причины этой просьбы мне всё равно не узнать, так что остаётся только согласиться. — Славно, что мы нашли общий язык, Харуно-сан, — в знак договорённости Итачи ей руку хочет пожать, но вместо такого незатейливого жеста выходит касание слишком ласковое, почти сокровенное. А затем, словно не своим разумом ведённый, он в нежности накрывает своей рукой тыльную сторону девичьей ладони. Он трепетно оглаживает от костяшек и вдоль пясти… Кожа чувствительная, ответная реакция не заставляет ждать, оттого Сакура в лёгком смущении прячет рдеющие щёки за собственными волосами. — Я позабочусь о Саске. Но не потому, что ты попросил, — сама, не ведая своих действий, словно на автоматизме, Харуно кончиками пальцев левой руки в нежности касается мужского предплечья. Учиха подаётся чуть вперёд — и Сакуру тянет сократить до непозволимого то небольшое расстояние между ними. В ожидании её действий, нукенин лишь смотрит на неё, так пристально, что хочется в смятении лицо руками закрыть. Но девушка не останавливается: ведомая, наверное, интуицией, она тремя пальцами всё вычерчивает дивные узоры на его руке. Вдоль едва заметных белёсых отметок-рубцов, и выше… Харуно мятежно и громко вздыхает, когда мужчина вдруг убирает ладонь с её кисти. А в следующий миг она томно прикрывает глаза и размыкает уста, ведь мужская рука в осторожной ласке накрывает её затылок. Из-под опущенных ресниц Сакура видит лишь то, как мир перед глазами сливается в пёструю рябь; ощущения заостряются. Она чувствует, как Итачи в таком неприсущем для нукенина трепете перебирает её коротки волосы на затылке. Хочется запрокинуть голову назад, прогнуться в шее, и растаять. Робкое тепло чужого тела дотрагивается кожи и гонит прочь все мысли из головы. И… Учиха в безграничной нежности приклоняет пёструю девичью макушку к своей груди, одной рукой обнимая на плечи, а вторую всё ещё путая в волосах. — Спасибо. Сакура… — имя девичье сладким соком пьянящей вишни оседает у него на кончике языка.

***

Сакура выходит чуть раньше, чем тусклые краски запоздалого рассвета успевают разлиться у подножья гор. От привычно долгого ночного чтения при блёклом мерцании лампы яркая живость реального мира всё ещё отзывается резью в глазах. Будто в неверии, девушка протягивает руку, и, долго-долго, с пристальностью рассматривает светлую ладонь на фоне свинцовой предрассветности неба. Ещё около минуты куноичи со странной завороженностью несколько раз поворачивает то ладонью, то тыльной стороной собственную руку, вглядывается в раскрасневшиеся на холоде костяшки и подрагивающие пальцы. Ветер скребёт по огрубевшей коже пясти и чуть влажным щекам. Пора… В неспешной ходе Харуно направляется туда, где сизая дымка рисует акварельные силуэты гор, где на линии горизонта сплываются в единое неделимое они же вместе с последними травами да небосводом. Медовой патокой льётся лениво солнечное зарево на самые высокие склоны. Колышутся травы — а Сакура стоит среди них. Хочется лечь на эту мягкую гладь, руки раскинуть. Она с облегчением выдыхает и упоённо прикрывает глаза, когда кончиков озябших пальцев касаются знакомые целебные зелья. В осеннюю пору не многие из них сохранили цвет и свою нежную гладкость, оттого девушка не сразу замечает, как алыми бусинами наливаются сгибы её пальцев. Блёклые и сухие, едва уберёгшие последние капли жизни — теперь травы выглядят именно так. Больно становится ровно тогда, когда девушка взгляд опускает к рукам. Рефлекторно она тут же прижимает кровящий палец к влажным устам. Едкая горечь застывает на губах солёным, чем-то смутно знакомым. Сакура вздрагивает. То наваждение захлёстывает вновь, почти с прежним упрямством терзая истомлённые сердце и тело девичье. Цветастые пряди хлещут по лицу, застят глаза — девушка в решительности мотает головой, чтобы разогнать подступивший совсем некстати дурман. Мысли хладеют постепенно, и тогда Харуно вспоминает зачем она здесь. Натренированный взгляд внимательно выискивает нужное растение среди ветхой поросли полуживой растительности. Ветивер, зелёный и тонколистый, контрастно выделяется не только для опытного ирьёнина. И девушка сосредоточенно сводит брови: важно сохранить корень… Да и найти нужно самый молодой росток, чтобы был существенно меньше и свежее остальных. Работу лёгкой не назовёшь, но по сравнению с буднями шиноби — сущие пустяки. Харуно возвращается тогда, когда солнце, по-осеннему отливающее багрянцем сквозь редкую жухлую листву, горячечно пламенеет в зените. Она бережно и робко прижимает к себе растение (нельзя ведь, чтобы с корней родная земля осыпалась, иначе усохнет), чтобы затем почти в трепете поместить его в первую попавшуюся ёмкость, подобную комнатному вазону. Первый паросток заслуживает особой нежности, чтобы именно он потом дал начало целой рабатке ветивера, чьи целебные свойства, безусловно, неоценимо полезны в медицине. Ещё не оправившаясь зелень вяло свисает по краям вазона, который Сакура крепко сжимает в руках. Пряный землистый аромат ненавязчиво полнит небольшую комнату. — Итачи? — она окликает мужчину, и голос в дивной мятежности чуть дрожит. Учиха, до этого сидевший у камина и будто бы не замечавший девицу, кивает, но не оборачивается. Тогда девушка подходит неожиданно близко, руку кладёт ему на плечо — и его словно током пронизывает. Тогда Итачи торопливо разворачивается к ней, чтобы пронзительно взглянуть в немом вопросе. Как и привык, смотрит уверенно и чуть раздражённо, глаза в глаза. На этот раз Харуно не робеет, молвит чётко и внятно: — Возьми, и поставь в своей комнате. Ароматерапия — очень полезная штука. Ветивер имеет успокоительный эффект, помогает в проблемах со сном и воздух очищает. А по народным поверьям, так и ночью злых духов отгоняет, мысли там всякие дурные тоже… Когда окрепнет и разрастётся, я смогу рассадить в саду и сделать эфирное масло, тогда толку будет существенно больше, — Итачи, чуть приоткрыв уста, смотрит на неё непонимающим взглядом. — Ну, возьми же, — у девушки в лёгком раздражении вздрагивает верхняя губа. Учиха моргает несколько раз, смотрит то на растение, то на светящиеся искренней добротой зелёные глаза, распахнутые широко-широко. — Благодарю. Сочту этот подарок за жест доверия…в нашем сотрудничестве, или просто оставлю на память, — машинально тут же отвечает мужчина как-то смятенно, когда берёт из её рук горшок. Отчего-то Сакуре на душе становится стремительно легче, даже чуточку светлее. Губы сами растягиваются в нежной улыбке. Она вглядывается в чёрные глаза напротив, и теперь ей видится какой-то призрачный блеск на дне этой темноты; не лихорадочный, а живой, настоящий, трепещет прямо сейчас где-то на краю бездны Учихиных глаз. А затем… Итачи в неуклюже рваном жесте отворачивается, прикрывает губы согнутым локтем. Сдавленный кашель всё же прорывается несколько раз, и Учиха, словно извиняясь, опускает голову и спешно комнату покидает. В уголках девичьих глаз становится предательски влажно. Харуно явственно меркнет в лице, когда её осеняет: дарить растения с корнем болящему — к победе недуга.

***

Сакура пусть и не сдалась, но устала. Безмерно. И порой бывает так, что утомлённость, физическая вперемешку с моральной, притупляют сознание и осязание реальности. Пространство, словно утратив время и безбренность, теперь давит на плечи и грудь, касается липким и влажным кожи девичьей — и в сотне мурашек, до дрожи, мороз покрывает тело. Временами всё ещё мучаясь без сна в мятежной тревожности, Сакура в полудрёме призраком слоняется меж серых стен и тусклых интерьеров. И жмут они, эти виды, душат, вдохнуть не дают… Собственные шаги набатом колотят по слуху, так громко в висках бьётся кровь, дыхание слишком звучное. До бессилия вымученная, девушка, глаза словно в пытке зажмурив, бесшумно оседает на пол. Ладони касаются отрезвляюще ледяных половиц, а пальцы вне осознанности, словно бездумно, оглаживают шершавость дощатой настилки. Ветхая древесина противится: занозы впиваются в сгибы пальцем и под ногти, но нет ни крови, ни боли. Теперь лишь холодно изнутри… И холод этот так и норовит поглотить всю её, всю горячую душу наследницы Воли Огня. Доселе притаившиеся где-то на задворках разума, демоны Харуно ликуют. Крамольные мысли жгуче-острыми когтями царапают, в клочья грозясь изорвать доселе крепко державшийся покой, за твердыней которого рвутся наружу страхи-исчадия. Вновь хотят испещрить рассудок, но… Рациональность в Сакуре говорит громче, так, что стены тех пресквернейших потаённых мест, где живут демоны, дрожат и шатаются. Нет, она больше не сдастся на потраву их когтям, ведь нити контроля, пусть пока ещё хлипкие, теперь принадлежат ей. Юная куноичи Конохи с цветущим именем и нежнейшим, полным чувств, сердцем, этой холодной осенью словно внезапно повзрослела на добрый десяток лет. Целеустремлённая и осознанная в своих целях, желаниях, Сакура теперь не станет оплакивать свою беспомощность. Какой бы силой не обладал шиноби, сколь сокрушительны ни были бы его техники, а цели — велики, он продолжает оставаться лишь человеком. Уязвимым, трепещущим пред собственной натурой и неминуемой смертью. Одним энтузиазмом мир не изменить, ведь уклад этот кровавый ведёт своё начало с первых мгновений существования человека, в чьей воле заложено подчинять. Вина больше не гложет Сакуру, потому что будь куноичи даже самым искусным целителем, всех ждёт одна единая участь, да и уклад мира шиноби ей не излечить. А в одиночку, полагаясь лишь на собственное усердие и стремление, так и подавно не разрушить те стены порочного круга ненависти, что за века никому не удалось и с места сдвинуть. В той или иной мере, каждый плещется в собственной ненависти, а кто-то в сладострастии упивается ею: и будь это кровная месть или желание доказать всем свою значимость из-за прежних обид — всё то едино не есть истина. А существует ли истина, и если так, то возможно ли к ней прикоснуться смертному? Сакуре не стыдно за бессилие, ведь тем немногим, чем наделил её Ками-сама, она пользуется правильно. Ни имея ни кланового имени, ни особых умений и таланта, Харуно лишь собственным желанием да усердием достигла того уровня, где у неё есть право назвать себя преемницей самого великого ирьёнина, самой Пятой Хокаге. Девушка убеждает себя саму: «Я справлюсь, потому что мне удавалось всё разрешить и ранее, когда ситуации казались совсем безнадёжными». В конце концов, по правде бессилен тот, кто живёт за границей боли и горя, кто не знает зачем, для чего и для кого нужно быть сильным. Харуно нервно закусывает губу до щемящей боли, а после звучно стискивает зубы — и все до единого размышления начинают таять, будто растворяются в приторной усладе того тумана, что прямо сейчас кутает сознание так соблазнительно. Не лёгкий, но сквозь подступившую дрёму — дарящий покой. И она ему не противится… После то ли мгновения, то ли вечности целой, Сакура открывает глаза. Эфемерное пространство ускользает, словно сам воздух вот-вот растворится. Мгла клубится под ногами и вдоль горизонта серо-голубым, потаённым и скрыто-опасным. Девушка всё смотрит-пытается разглядеть, но увидеть не может, только чувствует, как обнажённых ступней касается зыбкая почва. Харуно в осторожности ступает бесшумно — отчётливо ощущается твёрдость под ногами. Шаг вперёд — И Сакура оступается, едва удержавшись в относительном равновесии. Ошалело колотится сердце. Тело цепенеет. Руки дрожат. Что же там, впереди? Сизая дымка чуть отступает, нехотя поднимаясь выше, чтобы в непрозрачной взвеси воздух словно гуще сделать, налить тяжбою, и оттого девушке дышать становится трудно. Она вдыхает шумно и резко, жмурит глаза будто в испуге, а после распахивает их широко. Всего в мгновение картинка обретает чёткость, и перед сметенным взором расстилаются очертания ступеней. Не без труда Сакура медленно переставляет ноги, что, как налитые свинцом, никак не повинуются ей. Ступени скользкие, холодные и шероховатостью камня колют босоногую девушку. Ощущения подводят, оттого определить направленность лестницы невозможно… Харуно в замешательстве: неясно, движется она вниз или вверх, и… куда? Хочется крепко опереться-уцепиться о спасительную стену, или (она молит Ками-саму), лишь бы было хоть что-то, но… Вокруг — пустота. Не остаётся ничего, кроме как вперёд идти. Быстрее, всего на толику — и пропорционально увереннее. Она смотрит вдаль — а лестница не имеет конца! Вновь тревога острыми клыками цепляется в сердце, а затем и ум мутит. Уже не важно куда, лишь бы выбраться, лишь бы как можно скорее. Голые пальцы касаются края холодного камня — Харуно почти слетает с каждой ступеньки оставляя за спиной, одна за другой, десятки. В широком размахе они пролетают через две-три уже без счёту. Гул собственного сердца набатом стоит в ушах, и Сакура бежит быстро-быстро: так, что в стремительном движении абрисы вновь плывут и сливаются в неясную мглу. И чудится ей, что, если прямо сейчас хоть украдкой оглянуться через плечо — зыбучая тьма коснётся её; коснётся липким да ледяным, и в тот момент померкнет последняя надежда и шанс на спасение. Дыхание сбито — быстрее уж никак не получится. В попытке отдышаться, она останавливается. А дальше — наконец подымает глаза, и видит: где-то вдали, словно в самом конце ступенчатого пути, мерцает тусклый силуэт. Вдалеке темно, но та неясная фигура выделяется разительно тёмным контрастом; если приглядеться — словно тень человека, что согнулся к земле. Харуно бросается вперёд в неистовстве, словно к спасительному огоньку… Но ближе он не становится. Ступеням не видно конца! Но куноичи Конохи не сдастся, ведь так хочется узнать…

***

Как и по обыкновению, Учихе в ночи изнуряющая лихорадка не даёт покоя. Тревожные сны бросают то в холод, то в жар, дрожью кутая всё тело. Но Итачи привык. Ещё с юности, привык ломать себя и заставлять принимать с тихим смирением всё то, что уготовано жестокой судьбой. Потому и сейчас, дыша прерывисто и гулко, он ожидает того призрачного, недолгого, забвения. Ему уже так давно не снятся сны, что он и забыл, каково это; только изредка навещают едва осязаемые призрачные ощущения под флёром сна. Лишь тёмное, смутное забытье. Словно слепому старцу, обременённому последними днями жизни. Иногда в нём отзывается что-то ещё живое, человечное, и тогда хочется вспомнить, как это: видеть сновидения. И однажды ему вспоминается детство, когда тепло было таким настоящим и реальным, ведь под боком тихо сопел малыш Саске. Братцу часто снились кошмары, оттого, напуганный, с ошалело огромными глазами, он прибегал в комнату Итачи. Старшего не огорчало, что сон его прерван — яркостью всё равно не отличался ни один образ; все они были обычными, почти не отличными друг ото друга. Но когда рядом был Саске, которого он в утешительной нежности прижимал к себе, рассказывая всякие светлые небылицы, становилось удивительно спокойно. В такие ночи сны Итачи обретали цвет и ясность. Если бы Учиху не лихорадило уже третьи сутки подряд, то он, наверняка, удивился бы тому, как собственные веки внезапно налились влагой. И затем мутная полудрёма опутывает глубже. Итачи окунается в удивительно глубокий сон. Осознанность приходит лишь в миг, когда кончиков пальцев касается противная влага. Вязкая, как болотная трясина. Холодная, скользкая. Учиха открывает глаза — и перед ним вновь простирается чернильная тьма. Но не лишённая сути, а словно живая: темнота словно тихо дышит, притаившись в ожидании. Дышит совсем рядом (будто прямо в шею слышно её дыхание), чтобы затем проникнуть под кожу. Пространство вовсе не пустое, просто почти ослепшим глазам не дано его видеть. Время тянется зыбкой нитью, что не знает конца. Минует неопределённый отрезок этого самого времени… Взгляд почти привык. Тёмные воды медленно, но неустанно подступают выше, грозясь собой покрыть Итачи по самое горло. И тогда к нему приходит понимание: он лежит в этой воде, прямо среди неё, а в затылок пребольно упирается дно. Он пробует подняться, но не слушаются даже пальцы. Внезапно неистовая дрожь, как сотни тысяч пронзающих игл, кроет всё тело — то ли от боли, то ли охватившего ужаса, ему отчаянно хочется кричать, но ни звука не вырывается из разомкнутых уст. Все крики топятся в горле и болезненно царапаются там. И смутно знакомая пронзительная вонь бьёт в ноздри. Итачи встаёт. Долго и мучительно медленно: сначала неуклюже переваливается набок, затем сгибает ногу, а правой рукой пытается почву нащупать… Находит, пусть опора и неустойчива, а пальцы грузнут в ней же. Он подставляет вторую ногу и руку, и тогда кое-как, пошатываясь, получается встать на колени. Казавшаяся изначально густой, как топь, жидкость оказывается существенно жиже. Она, отчего-то теперь обжигающая, словно яд, стекает с рук и тела, с длинных волос Учихи и мерзко затекает за шиворот. Кожа отзывается волной мурашек, что накатом эха ещё долго скребут ледяным. Озноб не проходит… Итачи, по-прежнему упираясь руками в дно, крепче сжимает пальцы. Вакуумная тишина рвётся под натиском странных звуков. Шёпот. Крамольный. Мольба?! «Не убивай. Пощади. Хотя бы жену. Не трогай ребёнка. Не убивай. Не убивай. Остановись. За что?..» — и сотни трепещущих голосов всё вторят эхом, умоляя помиловать… Инстинктивно Итачи уши пытается ладонями закрыть, а лицо его вдруг искажается в горькой гримасе. Его трясёт и мутит, словно во время самого острого и мучительного из всех приступов болезни. Боль, невыносимая и жгучая, пронзает каждую клетку тела. Голоса теперь доносятся не извне, а словно звучат внутри его головы. И апогей наступает тогда, когда самым отчётливым образом он слышит: «Пожалуйста, позаботься о Саске». Грудь сдавливает. Крик беззвучный, а Итачи впивается пальцами в собственные волосы. Весь воздух выходит из почти в клочья изодранных лёгких — но вновь ни единого звука. Тёмная гладь неумолимо спокойна, а у Учихи сердце рвётся в невыносимой муке. Хочется кричать и плакать навзрыд, но как по наитию, тело больше не способно на эмоции такой силы. Оно, ослушное и слабое, лишь предательски дрожит. Вновь в груди сжимает, да так, словно все рёбра вот-вот сотрутся на прах. Невнятный свист и всхлипы — в следующий миг Итачи судорожно пытается вдохнуть. Дышать ему кажется невыносимо трудной задачей, а воды кругом становится больше. Судорога сковывающая грозится вновь уложить его оземь, но в какой-то непостижимой силе мужчина взводит голову вверх; запрокидывает так, что длинные волосы касаются края «воды». Разомкнутые уста трепещут горячечно. Он открывает глаза — и видится вдали ему светлый абрис. Мерцает слабо, но отчего-то надежду вселяет. Оттого, кажется, и вокруг стало чуть светлее, а Итачи — на каплю легче. Но тревога не отпускает. Он опускает глаза — и видит: тёмная вода на самом деле багровая. Глубокий цвет лоснится, переливается красными бликами в слабых лучах того загадочного сияния — и в этот момент оно кажется таким лишним, неправильным, совсем не к месту здесь. Итачи становится омерзительно до боли. Так, что судороги сводят всё тело. На следующую (и на ту, что следует за ней) ночь Учихе вновь снится светлый силуэт, смутно знакомый и близкий, что с каждым разом обретает всё больше чёткости. Но, проснувшись, Итачи всё никак вспомнить не может, кого же он видел в том облике.

***

В пасмурное утро, когда свинцовые тучи сливаются в единую серую пелену, что толстой пряжей укрывает всё небо, а вся необходимая работа выполнена, Сакуре не остаётся ничего, кроме как предаться воспоминаниям. Ностальгия согревающе-лучистой волной льётся от шеи и вдоль плеч, течёт ниже — становится почти жарко; на душе приятно от памяти о некоторых минувших моментах. Первым делом мысли возвращают к лучезарной улыбке Наруто; Наруто наверняка так заждался Сакуру-чан, что при встрече от счастья ей лишь бы рёбра не сломал своими объятиями. Как джинчуурики, что с детства словно проклят тяжёлой судьбой и не своим выбором, верит в свою мечту да готов на край света отправиться, даже если придётся ползти, лишь бы слово сдержать, так и Харуно верит, что уже совсем скоро переступит порог родимого дома. Дождь всё никак не начинается, но как в противовес, ветер только крепчает. Где-то вдалеке под его натиском неумолимым деревья к земле гнутся, ветви ломаются, а высокие травы колышутся безустанно, но плавно, как волны. Они, издалека размытые и растущие плотно друг к другу, и правда шумят, словно море. Расслабленная и почти умиротворённая, девушка жмурит глаза, оттого очертания видов за окном становятся ещё менее чёткими. — Наблюдаете природу, Харуно-сан? — чтобы не нарушить её почти заветный покой, Учиха спрашивает тихо. — Да. Желаешь присоединиться? — она вдруг оборачивается к нукенину и, кажется ему, что уголки девичьих губ едва заметно подымаются в лёгкой улыбке. В ответ он лишь кивает и без промедления подходит ближе к окну, чтобы стать аккурат напротив него. Взглядом Сакура невольно цепляется за некоторые детали его позы, словно оценивает степень расположенности к беседе. А Итачи в привычной полузадумчивости лишь смотрит вдаль, отрешенно и слегка апатично, глаза немного прищурив. Руки скрещены на груди, а спина выпрямлена чётко по-строевому — отчего-то Учиха выглядит напряжённым. — Благодарен за предложение. Это действительно расслабляет, — и как в опровержение этих слов, девушка видит, как у него на шее жилка трепещет. — Охотно верю, — иронизируя, Харуно хмыкает. Сейчас ей так хочется отвлечься от Конохского нукенина и этой его мрачности напускной, что желание затеять очередную перепалку гаснет на подступах. Не теряя той дивной восторженности, Сакура снова занимает глаза мятежным волнением трав, а вот мысли… Воспоминания теперь отчего-то, будто в них ядовитый кунай вонзили, вспыхивают горьким и болезненным. Зрением боковым всё ещё видится мужской профиль, аккурат Учиховский: ровный, острый и гордый. Учиха… Итачи? Но пред глазами прикрытыми уставшее сознание всё рисует тот самый образ, что на уровне всего изначального чувствуется таким заветным, что лишь от виду его сердце трепещет пойманной птицей. Ещё несколькими днями (да что уж там: буквально десять минут назад!) ранее Сакуре казалось, что с чувствами к Саске теперь всё до кристально прозрачного определено. «Раздражаешь, надоедливая. Ты совсем ничего не понимаешь, и тебе никогда этого не понять, глупая!». От слов этих, что набатом бьют по ушам, где-то за грудиной сжимает. Всего несколько слов, и такие острые, но это ведь Саске. Её Саске, тот дорогой человек, ради которого она готова была всю свою жизнь на кон поставить, отречься от всего. «А если не можешь остаться — возьми меня с собой! Мы вместе преодолеем всё, обещаю». Харуно в голове сотый раз прокручивает всё это, и имя его. Оно едко впивается в самое сердце. Всего два слога: Са-ске, но столько глубины умещается, столько памяти… Неужели иначе попросту не бывает? Внутри всё горит, а вслед за страданиями, в такт с током крови, расплывается истома сладкая. Нет, не бывает и быть не должно. На уровне рефлекса у Сакуры выжжено на подкорке: боль — значит любовь. Кажется, что правило есть негласное: любить — тоскливая мука, что восторженным всплеском зажигает глаза и тот самый огонёк в душе, но только через боль; это свобода и рабство; это квинтэссенция противоречий. Только так, иначе страсти не вспыхнуть. Любить — значит быть в каждый момент готовым пожертвовать всем ради другого человека, ведь так? Даже если это претит морали, собственной чести и самосохранению. Сакура смаргивает горячую влагу, но лицом не меняется. Робкое солнце касается парой тонких лучей земли, и рябь полевого моря вдруг занимается румянцем. Мелкий бледно-розовый цвет колышется на длинных метёлках. Куноичи в неверии шире глаза раскрывает, смятенно моргает несколько раз, и губы размыкаются в попытке что-то сказать. — Да, это — сусуки, — Итачи молвит до раздражения спокойно, на что девушка в возмущении вскидывает левую бровь. — Что Вас беспокоит? Разве не очевидно, что обречены здесь все мы. Каждый, кто живёт в этом проклятом мире… — Харуно не хочется видеть, что выражает лицо нукенина сейчас, она лишь наблюдает, словно завороженная, как колосятся тусклые веера обаны. — Твоё безразличие и жестокость ко всем, даже самому себе, приносит мне боль, — Сакура шепчет сквозь зубы. — Пусть лучше так, чем какой-то человек вдруг осмелился бы придать моей жизни ценности, — теперь она видит, что на мужском лице нет ни тени эмоций. — Зачем ты говоришь мне это? — голос нескрыто дрожит. — Даже не пробуй, глупая, — слово последнее ядом вливается в кровь, отзываясь знакомым трепетом. Во рту становится сóленно от несдержанных слёз. Губы вздрагивают — соль щиплет по крохотным трещинкам. — Я тебя только об одном попрошу, — Сакура шепчет, захлёбываясь в собственных всхлипах, — Не делай этого с Саске. Если он дорог тебе, как и мне, не позволяй ему осуществить эту месть. После я уже никак не смогу ему помочь. Я потеряю его навсегда! Сакура вдруг падает на колени, разразившись в исступлённом рыдании. Учиха лишь смотрит оторопело, не зная, как молвить и слово. — Я больше ничего не могу, да, здесь я всё ещё бессильная и бесполезная, — она судорожно вдыхает после каждого слова, всем телом дрожит. И в таком виде, плачущая навзрыд и умоляющая без всякой гордости шиноби, нукенин замечает в ней сломленного человека. — Я тебе никогда ничего не обещал, уж извини. А ещё тебе скоро пора, — но вместо этих ранящих слов почему-то хочется в нежности прижать к себе эту глупую девчонку. Утешить её, долго-долго оглаживая по нежно-розовым волосам, пропуская сквозь пальцы короткие пряди. Но… Итачи лишь в напускном презрении кривит губы и отворачивается. У Харуно руки опускает на пол деревянный, и шершавые доски впиваются остриями в гладкую кожу. Учиха безучастно переступает через безвольно лежащие ладони и звучно шагает прочь.