Will I Find You There

Мы старались держаться вместе, Но темнота ночи накрывала нас. Я думал, что ты рядом, Но стоило мне протянуть руку, и ты исчезла. Иногда я слышу твой зов, Доносящийся с затерянного и отдаленного берега. Я отчетливо слышу твой плач, Призывающий повернуть время вспять. Где ты сейчас? Red Hymn for The Missing

      Ночью пошел дождь. Сильный, ледяной, он падал с черного неба одной сплошной стеной, но я не находил в себе силы, чтобы встать и спрятаться в машине. Не видя смысла в лишних телодвижениях, я только механически подносил ко рту бутылку. Ливень мешал смотреть в пространство полуслепыми глазами, и я вынужден был закрыть их. Предательский воспаленный мозг услужливо подсунул перед внутренним взором картинку, от которой я в ту же секунду скорчился так, словно в живот вогнали широкое зазубренное лезвие: лужа крови, медленно растекающаяся из-под пепельно-русых волос, стекленеющие, некогда небесно-голубые глаза, в которых навсегда застыл ужас, и искривленный в предсмертной агонии рот. Такой я увидел любимую в последний раз. Такой я ее и запомнил, намертво вырезав в помутившемся рассудке посмертный портрет.       Повернувшись на бок, я подтянул колени к впалой груди, сцепив зубы, чтобы не завыть от переполнявшей меня физической боли, скручивающей органы в тугие деформированные фигуры, и ждал, когда спазм отпустит. Меня ломало всякий раз, едва в голове всплывал облик Кэмерон, и я понимал, что никогда и не за что не смогу ничем перебить это кровавое послевкусие, разъедающее изнутри подобно кислота.       Прижавшись давно небритой щекой к грязной раскисшей земле, я едва мог сделать вдох. Ребра в груди словно слиплись, я начинал задыхаться и, царапая поверхность обломанными ногтями, кое-как встал на колени, уткнувшись лбом в подвернувшийся камень. В прожженном ежедневным возлиянием желудке образовался тошнотворный ком из старого и приправленного свежей порцией джинна, незамедлительно кинувшегося вверх по обожженному пищеводу, низвергаясь наружу так сильно, что мне хотелось напрочь выблевать все внутренности. Дождь заливал содрогающееся тело, безжалостно затекая за шиворот, но я не ощущал больше холода, сгорая в поднимающемся изнутри удушающем жаре, напрочь лишавшем кислорода почерневшие легкие. Каждый раз мне казалось, что сердце не выдержит этой отвратительной боли. Каждый раз, когда в глазах наступала абсолютная темнота, я немо умолял о прекращении безжалостных мук, и каждый раз чертово земное притяжение не желало отпускать меня, крепко пришпилив к себе так, что я не мог пошевелиться, чтобы подползти к обрыву и упасть вниз.       Я не мог покончить с собой. Каждый раз, когда намеревался сделать это, чтобы оборвать то паскудное состояние, в котором пребывали мои гниющее тело и полуистлевшая душа, приходила она. Боль. Невообразимая, необъятная, обездвиживающая — она проникала в каждую клеточку, каждый атом немощной плоти, чтобы наполнить ее собой и заставить корчиться в непрекращающейся агонии. Агонии воспоминаний.

***

— Сынок, телефон! — в дверь моего подвального логова стукнулась мать. Я отлип от монитора, на котором гонял разнокалиберных демонов, разнося из огромной пушки рогатые головы в кровавые ошметки, и повернулся на звук голоса. Мама стояла в дверях, протягивая мне черную трубку, с видимым неудовольствием наблюдая за тем, как я сползаю со стула, разминая затекшую от многочасового сидения за компом спину и шею. — Дорогой, ты напрочь испортишь себе осанку, — укоризненно пожурила меня родительница, я привычно-виновато хмыкнул и взял из ее рук телефон, прикладывая его к уху. — Слушаю! — настороженно рявкнул я, потому что в такое время мне обычно никто никогда не звонил. Да что говорить, мне вообще никто не звонил кроме Дилана Клиболда, как бы я не раздавал свой номер многочисленным знакомым, предлагая пересечься в боулинге, либо выехать с палатками на природу. Дилан данное время суток точно проводил с семьей, по традиции смотря старые фильмы 50-х годов, поэтому я, так же традиционно, ну и чтобы убить свое слишком свободное время, оттачивал мастерство реакции за очередной порцией игры в Doom. — Эрик, привет, — на том конце раздался неуверенный девичий голосок, и я застыл в ступоре. Особи женского пола мне не звонили совсем, и я едва удержался, чтобы не ляпнуть, что абонент ошибся номером. — Это Кэмерон, Эрик. Кэмерон Катлин. Ты пригласил меня на выпускной, помнишь?       Внутри словно что-то оборвалось. Я понял, она хочет отозвать свое согласие пойти со мной на этот чертов вечер, иначе зачем бы девушка позвонила мне в девять часов вечера? Здесь точно было что-то нечисто, поэтому я инстинктивно напрягся, придав голосу булатности: — Я не страдаю склерозом, Кэмерон. Разумеется, помню. Что-то случилось? Ты передумала? Или тебя пригласил кто-то повыгоднее и поинтереснее Эрика Харриса?       На том конце замолчали. Подозреваю, я вогнал ее в сильный ступор своей прямолинейностью. Никогда не любил ходить вокруг да около, мямлить что-то такое, что смягчило бы удар от очередного отказа, унижения, ставшего моим вечным спутником недолгой жизни, едва только я впервые переступил порог школы, которую ненавидел и презирал всем сердцем. Пока длилась пауза, и я ждал ответ от ветреной Кэмерон, перед глазами пронеслись несбывшиеся картинки моего с ней свидания. Она в каком-нибудь воздушном светлом платье, открывающем красивые тонкие плечи, с бутоньеркой, которую я приколю к ее лифу, непременно словно бы случайно коснувшись согнутыми костяшками пальцев атласной кожи на приоткрытой груди; еле слышный взволнованный вздох, полный благодарности и обожания, когда она поднимет на меня свои волшебные голубые глаза, и я — весь такой элегантный в черном костюме, надушенный и напомаженный, как расфуфыренный павлин. И это был бы я?! Об этом я мечтаю?!       Едва не залившись краской стыда за свои отвратительно-ванильные мыслишки, понимая, что да, я пошел бы на это, если бы только в моей жизни появилась хотя бы одна настоящая девушка, которая просто увидела бы меня, именно увидела, а не мазнула равнодушным взглядом, словно по пустому месту, я нашел в себе силы признаться, что отказ Кэмерон Катлин для меня будет слишком болезненным и чрезвычайно унизительным. Именно потому, что она повела себя иначе, чем все остальные шлюхи долбанной школы, и именно потому, что я захотел ей поверить. Какой же я дурак… — Вовсе нет! — звонкий голосок, чистый, как горный ручей, вывел меня из черной глубины тяжелых мыслей и образов, в которые я погрузился с такой сладостной охотой собственного себяжаления и мазохистского самобичевания. — Выпускной в силе, если ты… если ты, конечно, сам не передумал.       Я вновь напрягся. Она на что-то намекает? Может быть она хочет, чтобы я отказался идти с ней? Тогда она останется в белом пальто и сможет делать оскорбленный вид всякий раз, как встретит меня. Я так разозлился на нее, на ее неожиданный звонок, на то, что он просто вынес меня далеко за зону привычного комфорта, заставляя понять, как сильно я на самом деле завишу от мнения этой девчонки, что не удержался от грубости: — Вот уж нет! Но если ты не хочешь сама со мной идти, так возьми и признайся! Зачем тогда было соглашаться, твою ма… — я едва прикусил язык, не хватало только выдать свое разочарование и обиду этой пустоголовой вертихвостке. Она была точно такая же, как и все остальные, один в один. Безмозглый клон, которого могут интересовать только такие же тупые в основной своей массе парни, носящие одинаковые спортивные куртки, на которые мокли дырки у большинства красоток. Могу поклясться, никто из них не пытался даже рассмотреть, что прячется во внутреннем мире другого, потому что по большому счету никакого богатства за душой не было ни у кого из них. — Мне говорили, что ты — вспыльчивый, — мелодично ответили в трубке на мой выпад, затем звонко рассмеялись. — Эрик, прошу тебя, расслабься. Я позвонила вовсе не для того, чтобы обидеть тебя отказом от приглашения, которое приняла с огромной радостью. Я позвонила спросить, чем ты занят?       Теперь в ступор впал уже я. Позвонила спросить, чем я занят? А так делают разве? Я настолько растерялся, что принялся нервно озираться по сторонам, в панике пытаясь придумать себе какое-нибудь внушительное, достойное уважения дело, которое всенепременно вызовет в ней одно сплошное восхищение. Ну не говорить же, что я играю в комп, как самый последний задрот-неудачник, коим на самом деле я и был в собственных глазах, а так же в глазах всех, кто меня окружал, включая, кажется, даже своих родителей?       Мой взор пал на стеклянный стеллаж, где стояли собрания сочинений разнокалиберных авторов, которых мне доводилось читать, и я увидел в мутном отражении себя: перекошенное лицо, жесткие складки вокруг рта, широко расширившиеся темные глаза, внутри которых плескался страх. Да-а, Рэб, хорош, ничего не скажешь. То же мне Ромео! — Читаю Шекспира! — выпалил я первое, что пришло на ум. О боги, какой же я кретин… Какой, к черту, Шекспир? Кроме того, что он написал соплевыдавливающую трагедию про двух идиотов, распрощавшихся с жизнями из-за невозможности быть вместе, я мало что мог сказать об этом авторе. — Правда? — заинтересованно выдохнули в трубке, и я кому-то кивнул. Тупею на глазах… — «Ромео и Джульетту»? — Угу, — вяло промямлил я, понимая, что полностью провалился, не только как парень, но и как «человек разумный». Ну что ещё ты у меня спросишь? Как ещё проэкзаменуешь? Обреченно я ждал и дождался: — Какой у тебя любимый момент в этой пьесе?       Всё. Я готов был позорно кинуть трубку. Какая пьеса, какой момент? Господи, что же делать? Вспоминай, Эрик, ты же проходил эту чертову трагедию… И вдруг словно в самое сердце отчетливо стукнулась фраза, тут же обросшая яркими образами и пронизанная собственным, каким-то чуждым мне пока ощущением, но я, словно послушный чужой воле, набрал в грудь побольше воздуха и продекламировал: — «…Любил ли я хоть раз до этих пор? О нет, то были ложные богини. Я истинной красы не знал доныне.»       В награду за старания я услышал полный тихого восхищения восторженный вздох. — А у меня вот этот: «… когда же он умрет, возьми его и раздроби на маленькие звезды. Тогда он лик небес так озарит, что мир влюбиться должен в ночь и перестанет поклоняться солнцу!» — Всё это Кэмерон произнесла с таким чувством, что по моей коже побежали мурашки. Совершенно внезапно я осознал, что хочу прочитать это произведение еще раз, хочу обсуждать с ней его и делиться тем, что внутри меня вызывают эти богатые на эмоции строки. И я открыл было рот, чтобы предложить ей как-нибудь вместе почитать Шекспира вслух, разделившись на роли главных героев, но она меня опередила: — Эрик, может быть ты согласишься завтра составить компанию мне и моим друзьям? В нашем кинотеатре на открытом воздухе будут показывать «Энни Холл»*. Я не уверена, но если ты любишь Вуди Аллена… — Я приду! — перебил я, невольно испугавшись, что она сейчас споткнется в сумбурных мыслях и отзовет свое приглашение. — Правда? — с придыханием переспросила Кэмерон, а я услышал открытую улыбку в ее голосе. — Это здорово, спасибо! Тогда до завтра? — До завтра, — как мне показалось ровно попрощался я, ошарашенно буравя перед собой невидимую точку в пространстве остекленевшими глазами. Трубка выпала из ставших вдруг слабыми пальцев, и я в изнеможении опустился на ворсистый ковер, покрывающий пол. Прислонился лбом к коленке и, закрыв глаза, прислушался к себе: внутри была какая-то гулкая звенящая пустота, словно все мои чувства и эмоции на миг выключили, оставив меня наедине с собственным самосознанием, вопиющем о том, что жизнь перестаёт быть прежней. А потом произошел взрыв. В животе, поднимаясь откуда из паха к желудку, словно живой, наполненный мириадами громко жужжащих насекомых, ком вдруг раздулся до невероятных размеров, заставляя грудь сделать сильнейший вдох и ощутить настоящий вкус кислорода. Затем ком распался и, искрясь множеством переливающихся искорок, тихо осел где-то в левом ребре, окутав учащенно бьющееся сердце радужным куполом. Я тихо улегся на пол, прижавшись лицом к пушистому ворсу, улыбнулся как блаженный идиот куда-то в пространство и осознал, что в этот самый исторический момент я был по настоящему счастлив.

***

      В вечер встречи я долго не мог решиться выйти из дома. Сидел за столом, уронив голову на локти и пытался сосчитать до ста, чтобы успокоиться. Руки тряслись как у наркомана в ломке. Будучи сильно худым, я умудрялся потеть так, словно весил центнер, а пульс, бешено гоняющий кровь по венам, никак не желал униматься. Сквозь зубы уговаривая себя, я пытался проанализировать собственную панику, мешающую накинуть куртку и отправиться к Кэмерон и ее друзьям. Боялся ли я этого события, которое по своей значимости превосходило все события последних четырех лет вместе взятых? О да. Я был честен с собой. Я ужасно трусил опозориться, неудачно пошутить, ни к месту вставить какую-нибудь значимую цитату, направленную на то, чтобы подчеркнуть мой острый ум. Словом, провалиться при намерении блеснуть пред ней. И судя по тому, что мне катастрофически не хватало воздуха, я понимал, что паника не только не уходит, но и набирает обороты.       Помочь мне мог только друг с очень говорящим прозвищем. ВоДКа. У него одноименного говна всегда было в избытке, а мне кровь из носа необходимо было расслабиться. С принятым решением жить куда проще, и я, схватив со стола ключи от Хонды, сунул ноги в стоптанные кроссовки, ринувшись прочь. — Когда тебя ждать, Эрик? — вдогонку донесся суровый голос отца, но ответом ему послужил только свист ветра, когда я со скоростью света вымелся прочь из дома, душившего меня.       Кидая на часы отчаянный взгляд, я понимал, что уже безбожно опаздываю, а если ещё хотя бы на двадцать минут зависну у Дилана для успокоения нервной системы, Кэмерон вполне оправданно может упрекнуть меня в непунктуальности. Она или бухло? Бухло или она? Что делать, черт? Ситуация казалась безвыходной, ведь я понимал, что если приеду туда сухой, то буду как натуральный Пиноккио, то есть такой же деревянный. А если приеду с крутым опозданием на половину фильма, да еще и под киром, тогда она решит, что я — натуральный придурок. И будет права. Какой нормальный парень может явиться на первую встречу с девчонкой и ее друзьями бухим? Только распоследний дебил. И я принял решение в пользу Пиноккио. Хер с ним. Возможно среди друзей Кэми (как ласково я уже окрестил эту девушку в мыслях) найдутся ребята с фальшивыми ксивами, и мы сможем съездить в супермаркет за порцией светлого пива. Надежда умирает последней.       Но когда я явился в назначенное место, то не увидел там оголтелой толпы, устроившей тусовку. На поваленном огромном дереве, из ствола которого безымянный мастер вырезал подобие фигурной скамьи, сидела одинокая тонкая фигурка, кутаясь в плед. Ошарашенно поводив глазами по сторонам — может ее друзья где-то рядом, я заглушил мотор и вылез из машины под звездное небо.       Шорох шагов по гравию привлек внимание девушки, и она, вздрогнув, обернулась. Ее нежное личико было грустно, под глазами лежали темные тени, я не понял, то ли это была игра тусклого света, падающего от зажженного фонаря неподалеку, то ли что-то ещё, о чем спрашивать было просто неприлично. Я медленно приблизился к ней, по прежнему озадаченно рассматривая пустынные окрестности, пока она не сказала: — Никто не пришел, Эрик. Присядешь?       Я рухнул рядом с ней, озадаченно почесывая переносицу. Что всё это значит? — Что случилось, Кэми? — уменьшительно-ласкательное имя вырвалось из губ прежде, чем я сдержался, и девушка как-то грустно, но одновременно нежно мне улыбнулась. — На самом деле ничего. Спасибо, что ты пришел. Но даже если бы не пришел, я бы все равно сидела тут и ждала тебя, — ее маленькая рука вынырнула из-под шерстяного пледа и очень естественно, в дружеском легком прикосновении прильнула к тыльной стороне моей руки. На ощупь ее пальцы были очень теплыми и мягкими. Я чуть вздрогнул, когда ощутил это волнительное касание, но девушка убрала ладошку обратно так быстро, что на краткий миг этот жест показался мне плодом собственного больного воображения.       Я с усилием сохранил видимую невозмутимость и равнодушие, однако побороть возникший интерес произошедшим не сумел, поэтому снова спросил: — Где твои друзья? Почему ты сидишь тут совершенно одна? — Прости меня, Эрик, — вдруг повинилась она, опустив голову так, что пепельные волосы укрыли от меня ее глаза. — Я солгала тебе. У меня нет друзей. Я сочинила, будто они есть, чтобы заинтересовать тебя. Чтобы ты подумал, что здесь будет шумно и весело, и пришел. Если ты сейчас встанешь и уедешь, я пойму. — Ее голос предательски дрогнул, когда она всё это с размаха вывалила на меня, а я из услышанного понял только одно: у нее нет друзей. — Нет друзей? — эхом спроецировал я свои мысли, и она кивнула, ссутулившись еще больше, сжавшись в комочек под тонким покрывалом, словно пыталась стать ещё меньше ростом, чем была. — А у тебя есть друзья, Эрик? — услышал я вопрос, на который, не задумываясь ответил: — ВоДКа!       Она удивленно вскинула на меня казавшиеся в сумраке черно-синими глаза, и я сконфуженно рассмеялся: — Дилан. Дилан Клиболд. А ВоДКа — его погоняло, потому что он мутит клевые убойные коктейли с водкой и соком… ну ты поняла, наверное, — я стушевался, проклиная про себя собственную тупость и решил занять рот сигаретой. По крайней мере пока я курю, может быть мне удастся удержаться от очередной глупости. — Будешь? — вспомнив, что она курила со мной после того, как нас выгнали с урока, я вежливо предложил ей сигарету, но она отрицательно помотала головой, доставая откуда-то из складок пледа кожаную фляжку. — У меня есть кое-что поинтереснее. Не водка, конечно, но согреет и прочистит мозги, — высвободив руки, Кэмерон ловко отвинтила крышку и мастерски приложилась к содержимому сосуда. Я изумленно рассматривал, как она сморщилась, тихо охнула и занюхала всё это рукавом. — Стащила у отчима, это джин. Неразбавленный, крепкий. Будь осторожнее.       Небрежно хмыкнув, я присосался к напитку, делая слишком большой глоток, не рассчитал своей реакции, едва не подавился, кое-как сумел проглотить алкоголь, затем зашелся в надсадном кашле, как старый больной дед. Кэмерон похоже приняла на грудь до меня, потому что сидела и тихо хихикала, очевидно наслаждаясь моим позорнейшим неумением пить. Но как ни странно я не обиделся. Наоборот, тоже рассмеялся. Странно всё это, но волнение, которое сжирало изнутри, ушло, едва я понял, что мы будем с ней здесь один на один. На огромный экран где-то там впереди никто из нас не смотрел. Окружившая уютная темнота была какой-то по настоящему расслабляюще-интимной, располагающей к тихому общению, чем я не преминул воспользоваться: — У тебя действительно нет друзей? Разве так бывает? — она подняла на меня очередной удивленный, чуть осоловелый взгляд, и я поспешно объяснил: — Друзей нет только у самых закоренелых неудачников. Разве ты можешь причислить себя к их числу? Даже у меня есть Дилан. А ты ведь совсем не такая, как я. — А какая я, Эрик? — вдруг спросила она, внезапно придвигаясь ко мне ближе, и я едва нашел в себе силы, чтобы как и в прошлый раз инстинктивно не отодвинуться. — Почему ты считаешь, что у меня не может быть друзей? — Ну… ты — общительная. У общительных людей всегда много друзей. — Неверное утверждение, но продолжай, — улыбнувшись, кивнула она, снова делая глоток джина. — Ты — милая, — ляпнул я не иначе, как под действием алкоголя. Назвать девушку милой прямо ей в лицо я не отважился бы никогда. Но с Кэмерон многие вещи становились так просты и естественны, что я даже не покраснел и не захотел себя прибить. После моего определения ее как человека, девушка просто прижалась к моему плечу своим и осторожно положила на него голову. — Можешь не продолжать, — тихо шепнула она, снова протягивая ко моей ладони руку и касаясь ее пальцами. На этот раз я не стал сидеть сиднем, перевернул ладонь, поймав теплые пальцы в захват и принялся тихонько поглаживать, их словно бы успокаивая, хотя не понимал своего внезапно взявшегося стремления защитить ее и утешить.       В тот вечер я впервые попробовал джин именно с Кэмерон. И после этого напиток вызывал понятные, крепко-накрепко связанные ассоциации только с ней. Я и понятия не имел, что события, которые будут развиваться гораздо позже, приближаясь к нам неотвратимым смертоносным тайфуном, заставят меня каждый вечер заливать в себя этот вид алкоголя в больших дозах, ведь я желал в отмирающем мозге навсегда запечатлеть картинку нашего первого с Кэмерон свидания. Свидания, заставившего меня поверить в то, что даже я, убожество, рожденное в обществе, отторгающем меня, достойно пусть и мимолётного, но все-таки счастья.