Little Universe

Свет на сцене не угасал вот уже который день. После проведения финального акта, когда последний зритель давно покинул здание театра, и уже сотрудники, отключая свет и закрывая помещения на ключ, уходили по своим домам с наступлением темноты, театр умирал. Не звучали громогласно аплодисменты, нарушая царящую во время представления абсолютную тишину, не наблюдали с жадным восторгом за актёрами и танцорами тысячи сверкающих глаз, не летали грациозно по паркетному лакированному полу балерины. Весь театр умирал, кроме одной сцены. Прожектора не сменяли направлений, купая в тёплом свете изящное тело юноши. Тело, что с грацией лебедя переходило из движения в движение, совершало высокие, плавные прыжки на носках, дрожащих от напряжения и давящего на них веса стройного молодого танцора. Белая ткань одеяния в направленном свете отбрасывала причудливые тени, подчёркивая крепкость изящной фигуры и безустанность мышц, не знавших отдыха уже очень долгое время. Руки юноши, подобно крыльям ангела, то раскрывались, являя миру величайшее произведение искусства в виде прирождённого таланта, истинной жемчужены балета, то скромно закрывались, пряча невинную душу от людской грязи, жестокости и фальши. Чимин танцевал. Танцевал безустанно, безумно, безмолвно. Он парил над полом, взлетал, как свободная птица, чувствуя под собою пропасть в самые глубины Преисподней, а над собою — чистое, ясное, светлое небо, что дарило ему незримые крылья. На устах застыла улыбка: дрожащая, не сходящая с губ, искрящаяся эйфорическим, безрассудным счастьем. Красноречивая, кричащая громче любых голосов: «Смотрите на меня! Любите меня! Любуйтесь вечно! Забирайте, забирайте всего без остатка, я весь Ваш!» Тэхён смотрел. Видел в каждом дуновении ветра, в каждом плавном движении рук, в безумной улыбке нечто более тонкое, более возвышеное, что ни за что никогда не сумеет разглядеть ни один бездушный критик. Воля эмоций, воля души, воля чувств. Самых настоящих, неподдельных, искренних. Тэхён видел отчаяние. Отчаяние, безумство, эйфорию.. Коктейль из чувств человека тончайшей натуры. Отвергнутого, одинокого гения, чьи труды многих десятилетий были безжалостно сожжены на костре дикой, варварской толпой, не желающей знать того, чего боится знать. Тэхён смотрел, созерцал, поглощал вырывающийся из чужой груди истошный крик души, переводимый искусным телом в красочную палитру через безудержный, безысходный танец. Лицо демона испещряла удовольственная улыбка кукловода. Намджун глядел на Чимина из-за кулис. Пак не останавливался ни на мгновение — пожар его естества выжигал всё, без разбора и остановки. Ким был бы спокоен, если бы Чимин танцевал без перерыва десять минут, двадцать, сорок — да хоть час!.. ...но Пак не останавливался уже третий день. Его тело дрожало от напряжения, дыхание постоянно сбивалось, волосы безнадёжно растрепались, спутались и засалились, но Чимину было плевать. Он танцевал, танцевал, танцевал, не зная отдыха, улыбаясь совершенно нездорово и не прекращая танцевать даже тогда, когда на него кричали и пытались остановить. Всё было бессмысленно. — Чимин... Сколько ты уже не спал? — выронил Ким, глядя на изнурённое, худое лицо со впалыми щеками, мешками под глазами, но с неизменной улыбкой. Не ожидая ответа, внезапно Намджун услышал яркое, полное счастья: — Я должен танцевать для него! — Пак совершил очередной кабриоль, приземлившись на носки. Почти физически Ким ощутил, насколько болезненным должен быть этот прыжок для танцора, однако тот не повёл и бровью, продолжая топтать сцену до дыр. — Для... кого? Чимин, здесь никого нет. Чимин замер, и ощутил томную волну облегчения. Выдохнув, он закатил глаза и упал без чувств. — Чимин! — Намджун подбежал к лежащему без движения парню, совершенно измокшему от пота, и судорожно ощупал его пульс. Чимин не подавал признаков жизни.

Кукловод обрезал нити