Перемена мест слагаемых...

Людвиг медленно просыпается, не открывая глаз тянется и ощущает странное чувство на собственной груди. Не то чтобы не приятно, просто удивительно. Первый открытый глаз сообщает ему, что он лежит выше своего обычного, да и обзор немного изменён, но он всё ещё видит поклеенные под его начальством обои и натяжные потолки. Даже знакомое пятнышко от засохшего клея всё ещё на месте — в углу, рядом с окном и кофейно-тёмной гардиной. Но это не меняет того, что он лежит в своей кровати иначе. Даже если убрать факт того, что на ней он может улечься в любую позу и оставить Ивану место. Кстати... А где сам Брагинский? С такими мыслями Германия открывает второй глаз и... Честно, он теряется. Сложно не потеряться и не громко задать вопрос «какого чёрта?!», когда его взгляд натыкается на него самого, спокойно дремлющего у него — чёртов парадокс! — на груди. Это точно он, иначе быть не может: светлые, отливающие в правильном освещении серебром платины, волосы, бледноватая кожа и совсем уж тонкая фигура. Почему-то в зеркале всегда казалось, что он выглядит лучше, а если со стороны посмотреть, то получается что-то... Ближайшее подходящее слово неприятное. — М-мх... — он — то есть не он, а... — осторожно приподнимается, пару раз моргает в пустоту, а затем хмурится. — Meine Liebe..? В своих чужих видится такой же шок, как и у него. Иван неуверенно осматривает себя со стороны, отмечая, что выглядит с положения Людвига слишком... ну, да, слишком шкафом. Нет, никуда его два метра с кепкой не делись, просто смотреть на себя со своей высоты кажется более привычным, чем вот так. — Вань, — Брагинский даже едва заметно вздрагивает от звука собственного голоса. — Мы поменялись телами. — Заметно, — внутри поднимается волна раздражения и недовольства. Россия ещё ничего не делал, только сказал одно слово, а уже недоволен. И с этим его немец живёт каждый Божий день? — Как думаешь, это опять происки Артура? — Даже если так, — Германия подтягивается и садится на кровати, заставляя Ивана тоже сесть, — то нам это ничем не поможет. Заклинания Англии сами проходят через время. Есть идеи? — урчит Людвиг, сверкая глазами. Иван на это громко сглатывает. Да будь он проклят... Теперь понятно, почему его немец редко ему отказывает. Даже если и отказывает, то в такой шутливой манере, подстёгивая действовать лучше и активнее. И понятно, почему его друзья легко намекали, что скульптуры греческих богов копировали с него. Тут есть что копировать. Вкупе с обаянием Людвига получается слишком высокотемпературная смесь. — Просто жить, как обычно? Пока заклинание само не развеется? — Неплохая идея, — кивает немец, а затем осторожно встаёт с кровати, перемещаясь на четвереньки, поймав Россию в подобие ловушки. — А теперь иди в душ. Пока я готовлю нам завтрак. Точнее тебе. — Я вполне могу— — Никакой каши. Совсем, — предупреждает Людвиг, приставляя палец к чужим губам. Брагинский на это чисто механически обхватывает его губами, ощущая шершавость подушечки кончиком языка. Это странно. Очень. Действия, казалось бы, те же самые, но ощущения и мысли иные просто потому что они... не они. Людвиг в его теле выглядит как самое настоящее олицетворение Древнего Зла. Америка точно оцен— У них же сегодня саммит! Германия читает его мысли по глазам, хмурится, а затем расплывается в широкой и острой улыбке: — Как насчёт небольшого обмана наших... коллег? Я побуду тобой, настоящим Мировым Злом, а ты побудешь «невинной овечкой». — Не думаешь, что нас раскроют? Людвиг лишь фыркает, а после привычно тычется носом в чужую шею. Очень странно ощущать команды своего чужого тела, которое говорит быть ближе и само уже действует. Иван реагирует почти сразу, мягко вцепляясь в закрытые тонкой футболкой плечи, мягко притягивая ближе. Тепло... — Колбаса и молоко, — урчит Брагинский, случайно принюхиваясь. — Перья и сырое мясо, — ответно шепчет Германия, слегка нахмурившись. — Ты прав. Я пахну перьями и сырым мясом, как курица. — Как сапсан. Гордый хищный сокол с великолепным оперением. — Моими устами это звучит как... Странно, в общем, звучит. Иван на это лишь выдыхает тихий смешок, прижимаясь ближе. Осознавать свою-чужую силу очень даже приятно, особенно, когда Людвиг мягко шуршит одеялом, стягивая его с бёдер своего русского, вжимаясь губами в губы. Тело сразу же сдаётся, ощущая знакомые прикосновения. Стон сам срывается с губ, когда следующий поцелуй замирает на кадыке. — Meine... — шепчет Брагинский, а затем откидывается на постели, когда прохладные ладони касаются живота, проводя линии по мышцам вверх, до груди. В голове вспыхивает десяток ощущений, позволяя полностью прочувствовать то, что обожает Германия. — Завтр-рак? — По дороге перекусим, — шепчет немец, поддаваясь внутренним расприям, жестко раздувающихся в животе бабочками. Безумие гормонов и желание давит всей своей тяжестью, опускаясь в самый низ живота, о чём Людвиг сообщает лёгким толчком в чужое колено, устроившееся у него между ног. — Людв— Мх! — от очередного поцелуя Иван, честно, не хотел, сдаётся. Не разум, разум-то сохраняет всю трезвость и неадеватность, а тело сдаёт позиции. Телефонный звонок прерывает это безумие, заставляя отвлечься. Зрительный диалог о том, кто берёт телефон, проигрывается Людвигом, и он берёт телефон Брагинского, отвечая на звонок. Слава Богам, хоть голоса не изменились, хотя едкие интонации, присущие Германии, остались. — Да? — Жопа с ручкой, почему у моего брата телефон не отвечает? Ты что-то с ним сделал? Людвиг на это лишь фыркает: — Телефон забыл зарядить. — Да? Дохуя тебе верю! Где Лютц? — Здесь, — отвечает Иван. Гилберт на той стороне слышит голос брата и даже немного успокаивается. Правда, ненадолго, позволяя его брату, находящемуся в чужом теле, прочувствовать всю ненависть к России. Теперь немец понимает, в чём причина таких язвительных отношений. — Телефон надо будет на зарядку поставить. Прости, Гил. — Так уж и быть. Вечером перезвоню на всякий случай. Если и в следующий раз тебе, — ух-х такое обилие всего в простом местоимении, что Людвиг даже ухмыляется. Весело, — придётся звонить, то я приеду. — Да-да, Гил. Я тоже тебя люблю. — Пидор, — звонок сбрасывается, и телефон по маленькой параболе отправляется на другой край кровати. По взгляду Германии понятно, что от такого обилия ненависти он даже успел как-то морально зарядиться на проказы. У Ивана всегда такое странно-глуповатое лицо, когда он мечтательно улыбается? Если да, то ему даже в некоторой степени стыдно, но весь стыд выражается скептицизмом в серых не-своих глазах и вздёрнутой бровью. Привыкнуть бы к этим проявлениям тела. — Завтрак, — напоминает немец. День собирается быть совершенно непонятным. &&& Первой же проблемой оказалась непривычка с высотой. Но если Иван вполне радостно справлялся с тем, что ему не приходится настраивать душ выше положенного — даже специальных держателей он сделал два: один стандартный и один для себя, — то вот Людвиг с непривычки натыкался на совершенно всё, начиная от неожиданных вполне ожидаемых дверных проёмов, до полок на кухне. Не то чтобы это сильно мешало — всё было рассчитано под рост Брагинского ещё в самом начале строительства, — но достаточно сильно напрягало, в особенности руки. Нет, Германия их любит, вполне, но сложно было привыкнуть к тому, что они немного длиннее, чем его. Раньше он на столь заметную разницу не обращал внимания! В любом случае, это не помешало ему приготовить свой привычный завтрак. Кофемашина готовила кофе, оладьи радостно шипели на сковороде, а салат готовился по рецепту, лежащему рядом. Среда, на завтрак салат. Придётся пихать его в Брагинского силой, если он откажется. Он бы и таблетки впихнул, но не было уверенности, что они необходимы. — Посмотри на меня! — довольно просит Иван, заставляя отвернуться от внимательной слежки. Россия стоит с раскрытыми руками в пушистом халате цвета желтого крема с таким выражением лица, будто совершил какой-то подвиг. — Я молодец? — Ты надел халат, который рассчитан на четверг. Руки русского сначала всплывают вверх, а затем с хлопком соприкасаются с бёдрами: — Д-... Как ты это делаешь? — Делаю что? — интересуется слегка севшим голосом Людвиг. — Определяешь халаты. Они одинаковые! — Во-первых, на них специальные бирочки, во-вторых, они отличаются по цвету. — Это жёлтый, — негодует Брагинский. — Цвет желтого крема, — подсказывает правильный вариант немец. Выражение его собственного лица бесценно. Он всегда такой эмоциональный или это просто Ваня? — Я думал, что мне дастся твой навык различать это. Нет. Не случилось, — он одними губами произносит знакомое «блядь». А как хотелось... Видно, что очень, но не получилось. Этому можно научится, но Иван не захочет. Зачем ему тратить время и силы на такую мелочь? Тем более Германия молчит по поводу его чувства стиля и сочетания цветов в его одежде, потому что Россия этому выучился давным-давно. — Салат на завтрак будешь? — Тот самый? С сухариками? — угадывает русский. Среда, он знает, что Людвиг после оладий по средам ест салат. Для поддержания какого-то баланса в организме, чтобы таблетки действовали лучше, а в идеале — без таблеток можно было жить. — Да, буду, — смысла бежать нет, всё равно заставят. То, что они поменялись телами, ещё не значит, что Германия откажется от своего рациона по расписанию. Ненавистного, если уж честно, рациона по расписанию. По взгляду Ивана понятно, что тот задаёт мысленный вопрос про кашу, но Германии этот вариант не нравится, хотя само тело жалобно тянет «каша-а-а!» даже мысли как-то представляют тарелку с дымящейся от температуры рисовой кашей, с кусочком сливочного масла и маленькой горкой сахара. Так. Людвиг на секунду хмурится, показывает кончик языка, а затем понимает. На завтрак он будет кашу. Кажется, выбора нет. Чуть позже оказывается, что не всё так плохо: каша оказывается очень даже вкусной, а Брагинский без вопросов съедает оладьи, предварительно запив их кофе с тремя ложками сахара и десятью миллилитрами сливок, и салат. Вполне себе, для России остаётся неясным, почему Людвигу так не нравится это блюдо. Хотя... А, к чёрту. Ивану тоже не нравятся некоторые блюдо некоторых кухонь. Китайская например. Больше никогда, ни в коем случае, он не будет пробовать жаренных тараканов. Хватит с него. — Благодарю, — тянет Россия, аккуратно вытягиваясь вдоль края стола. Германия на это маленькое представление смотрим самым голодным взглядом, забыв даже на секунду как дышать. Всё тело сразу же радостно выдаёт «поцеловать, коснуться, обнять, оказаться рядом» и заглушить это удаётся не сразу. Щенячий восторг, какой-то. И с этим Иван живёт каждый день? Ладно, на такое Людвиг даже согласен его наградить, почти сразу, как только они вернут себе свои тела. Было бы неплохо, если бы это произошло до саммита. Сложно будет притворятся друг другом, несмотря на то, что они уже давно вместе. Даже маленькое кухонное зеркальце показывает правду — ну не может от Брагинского веять таким, могильным даже, холодом. Да и взгляд выдаёт. Мда-а... — Что-то не так? — интересуется русский, а затем обращает внимание на зеркало. — Боишься, что заметят разницу? — А она не очевидна? Ты только посмотри! Одно уже моё появление точно утвердит твой статус Зла. Людвига мягко обнимают, уткнувшись лбом куда-то между лопаток, а затем тихо смеются. Россию не пугает такое, он уже привык, что любой проступок записывается ему в виде санкций. А немного попугать других ему очень даже хочется. Маленькая и слишком заманчивая месть ни за что. Только для начала нужно привыкнуть к некоторым вещам и действиям, которые происходят спонтанно. Обниматься, конечно, приятно, но вот так неожиданно — не очень. И почему у него в голове крутится десяток непонятных и неоформившихся мыслей? Половина настолько неясна, что больше похожа на чужие, хотя, так и есть. Как ему кажется, переселились только их личности, но вот всё остальное осталось прежним, так что привычки тела и разума не изменились. Это удобно, в некоторой степени, но в то же время — нет. Жизненные биоритмы не совпадают, если обобщать. Он хочет действовать, а тело — шаурму и под одеяло, дальше спать. Кстати, зря он вспомнил о шаурме. Ему на это тонко намекает ментально дёрнувшийся от радости желудок. Чёрт. Германия на это ухмыляется, и достаёт уже разогретую шаверму из микроволновки, укладывая их на тарелки. — Я же знаю себя, — говорит он, доставая из кухонной тумбы пару салфеток. Шаурма-шаурмой, но хоть какие-то приличия в их доме должны соблюдаться. Так что руки нужно вытирать после еды об салфеточку, а не об кухонное полотенце или того хуже — одежду. Если нужно будет легонько ударить Ивана по руке, чтобы, не приведи Бог, он не вытер масло о мягкую и пушистую ткань халата, то Людвиг это сделает. На это никак не повлияет то, что у них стиральная машинка создана будто бы из турбины самолёта — иначе сложно описать её звук и скорость — и отстирывает что угодно от чего угодно. Странная техника, Брагинский постоянно шутит на тему, что машинка и порше Германии — это братья с одного завода. Не смешно. И не правда. Шаурму Россия съедает чуть больше, чем в два укуса. Зубы быстро перемалывают мясо и овощи завёрнутые в лаваш, а после пропускают маленькие комочки почти что кашицы дальше, по пищеводу в желудок. Выглядит это всё... Если честно, то он не знал, что так ест — злостно отрывая куски шаурмы. Ну, теперь знает. И попытается впредь есть аккуратно, а не так, будто его не кормили недели три, а то и больше. Но этим он займётся тогда, когда вернётся в своё тело. &&& Они всё же опаздывают на саммит, из-за временно хитрейшего Ивана, который переползает к Людвигу на колени, жадно целуя и очень завораживающе притираясь бёдрами и обнимая за шею, чтобы ближе, лучше и приятней. Ладони сами мягко притёрлись поверх строгих чёрных брюк, аккуратно сжав до чувствительных следов. Мягкие движения вверх-вниз нашли скорейший отклик в теле, и Германия просто сдался, позволяя телу действовать самому. Как оказалось, это было ещё приятнее, чем управлять. Тихий стон, сорвавшийся с его чужих губ, вызвал тонкое ощущение необходимости. — Scheiße... — рычит немец, когда Брагинский, ловко выкрутившись, легонько прикусывает кожу на шее. Совсем чуть-чуть, даже следов не оставляет, что хорошо. Объяснять, чем они занимались, Людвиг не хочет. — Gipfel... Из горла русского вырывается недовольное шипение с присвистом. Всё его существо плевать хотело на встречи, саммиты и подобное. — После, — ответно урчит Германия. — Обещаю. Россия на это секунды четыре пристально смотрит глаза в глаза, позволяя отметить ровный тёмно-бордовый ободок вокруг зрачка, а затем на выдохе возвращается на своё автомобильное кресло, чтобы после выйти из припаркованной близ здания саммитов машины. По дороге к лифту они вновь повторяют продуманный — нет — план: каждый откликается на имя другого и ведёт себя похоже, только вот если Иван может повторить холодность во взгляде, то Людвиг очень быстро сдаётся и проигрывает природному превосходству. Но он постарается. Выбора другого как-то нет. — Опаздываете на десять минут. Есть ли у вас оправдание? — безэмоциональный тон Англии приветствует их, едва они открывают дверь зала. — Такое же, как у Америки, — говорит Брагинский, наблюдая, как Альфред заметно клюёт носом. Не выспался, бедняга. Тоже не так уж и вовремя пришёл. — Проспали мы, — идеальное пародирование Людвига, сам немец бы даже похлопал, но это было бы подозрительно. — Ладно, садитесь. Они спокойно усаживаются на свои места. Россия привычным своему немцу жестом поправляет маленькую табличку с именем — бесполезно, здесь и так все друг друга знают, но красиво — и садится в позе превосходства, закинув ногу на ногу. Едва заметный кивок его радует и в какой-то мере даже успокаивает. Значит, он действует как положено. — Итак, на повестке дня у нас очередные действия России против мировой стабильности! — Германия мысленно урчит и скалит зубы, предчувствуя начало чего-то занимательно-неприятного. — У тебя всё плохо, Иван, с безопасностью метрополитена, особенно в Москве, по моим данным— — Твои данные полная лажа, — парирует Людвиг. — Даже отсюда я могу увидеть, что в твоих документах фигурирует «Автозаводская — Павелецкая», а это две тысячи четвёртый год, я даже точнее скажу — шестое февраля. Ещё больше могу сказать, на следующем листе фальсифицированная подпись, которую никто из твоих не удосужился проверить, так что и данные второго листа такая же лажа, — он случайно расплывается в едкой и острой улыбке, сверкая глазами. — А на третьем листе данные твоего любимого две тысячи десятого года, которые не могут быть признаны как современная информация. Что-то ещё? Альфред на это замирает, а затем произносит: — Крауц... Брагинский рядом закусывает губу. Это было не обращение. Это была констатация. Но это, кажется, понял только он. И Людвиг. Мысленные переглядки России и Америки пугают пару Стран, но большинство из них нейтрально относятся к этому. Почти привыкли. — Людвиг, fucking, Крауц, — шепчет американец, на что Иван только выдыхает, отворачиваясь. Да, всё верно, раскрыли. Германия на это улыбается чуть шире: — Здравствуй, мотылёк. Очень рад, что ты понял, — немец чуть поворачивает голову. — Прости, Вань. Ты же знаешь, я не могу устоять, когда нужно ткнуть Альфреда в его ошибки. — Знаю, — все смотрят на Германию, потом на Россию, потом снова на Германию, и спустя минуту понимают — они поменялись телами. Как в тех фильмах, где это обычное дело, только тут не понятно, что хуже: Россия в Германии, или Германия в России. Кто-то даже отмечает, что это как-то пошло звучит. Большинство подмечает, что, всё же, Людвиг в чужом теле опаснее. — Англия, это не твоих рук дело? — интересуется Брагинский. — А то мы с утра такие. — Нет. — Mon cher ami был со мной, так что я могу подтвердить, что он точно не колдовал, — Иван с Франциском переглядываются, а затем русский чуть склоняет голову к плечу, медленно кивая. Жест, который Франция любит читать как «моё почтение». В исполнении Людвига этот жест выглядит более полным уважения. Скорее, от самой ауры немца. — И кто же тогда? — спрашивает в пустоту Россия, а затем получает ответ от своего сокровища: — Амэ. — Что? — Амэ колдовал. Я ведь прав? Не утруждай себя, я всегда прав. Говори. — Н-ну... Да, — отвечает смущённый, и даже немного напуганный, Америка. — Я был в гостях у Артура, нашёл какую-то книжку, открыл первую попавшуюся страницу и прочитал какое-то заклинание. Вслух. Ну, подумал, весело получится, если сработает. Я не знал, что оно сработает! — Charmant, — выдыхает сквозь зубы Людвиг. — Артур, ты ведь найдёшь контрзаклинание? — Я могу сказать, что просто прочитанное вслух, оно не будет действовать долго, максимум ещё пару часов. — Тогда... Продолжим саммит? В этот раз без сюрпризов. Все кивают. Выбора, в общем-то, нет. Никто дальше особо не донимает, быстро — и окончательно — поняв, что Россия сейчас это Германия, а Германия — Россия. С непривычки многие путали, но мысленно, давая себе пару секунд задержки, чтобы вспомнить, кто есть кто. По мнению Людвига, это смешно и даже весело. Не смешно и не весело стало тогда, когда Иван начал доклад по состоянию страны, а рука немца — против его же воли — легла на чужое бедро, мягко сжав. Рефлекс. Условный. Не важно даже, что Людвиг говорит, Иван обязательно дотронется до него, чтобы оказать мысленную поддержку. И никак на это не влияет, то что сейчас они поменялись местами, и что сейчас Германия преспокойно трогает Брагинского. Кажется, тому вполне себе замечательно. Настолько замечательно, что в голове эхом раздаётся мысль «а может..?» на которую Людвиг пробивается дрожью и на секунду стискивает зубы. Волна дрожи отдаёт в самый низ, намекая на что-то более существенное и обещанное. «Представь, мы сползаем на пол, расстёгиваем молнию на его брюках, приспускаем их вместе с бельём и..!» — мысль обрывается насильно. Ну уж нет. С такими мыслями жить очень сложно. Непонятно, как это делает Брагинский. Хотя... Нет, понятно. Это многое объясняет. — Людвиг? — Да? — Твой доклад? — Германия кивает, начиная коротко — ему нет смысла пересказывать с листов всё — объяснять ситуацию. Это помогает отвлечься от чертовщины в голове, привлекая внимание к более важным вещам, таким как политика. Всё остальное за пределами этой комнаты и здания, ещё лучше — дома. Хотя мысли подначивают послать правило и сделать всё здесь и сейчас. Иван всё это время смотрит на него, сверкая глазами, будто чувствует чужие мысли и уже расставил для себя приоритеты. &&& Уже дома как-то всё выбивается из головы, и все мысли становятся заняты только чужим телом в руках, горячим дыханием на губах и заметной выпуклостью в брюках. Брагинский притирается ближе, жадно прикусывает свою чужую губу и расплывается в такой гаденькой улыбке. — Я веду. — Веди, — ответно шипит Людвиг, потому что привык. И плевать, что тело не его и к таким фокусам нужна подготовка, совсем плевать. Иван на это вновь усмехается, а затем плавно упирается ладонями ему в грудь, подталкивая в спальню. Полное доверие он оправдывает, завершая маленький полуслепой тур падением на мягкую кровать и очередным поцелуем, удобно примостившись у Германии на животе. Немое «без рук» заглохло где-то на середине произношения первой буквы, вырвавшись сипящим стоном, когда немец ловко поцеловал Россию в шею, оставив влажный след. Было что-то... нарциссическое в том, как он касался своего собственного тела. Как будто тут подействовали несуществующие психоделики. Все слова тоже застряли в горле, потому что даже простое «великолепен» искрило обращением к своему телу, а не партнёру. Брагинский бы сейчас сказал, что поцелуи не имеют привкуса любимой его немцем вишни — упакованный в пакеты вишнёвый сок он ценит и любит наравне с самим Иваном, — может быть, даже сообщил о том, о чём мечтал пару последних дней подряд, но потом передумал, решив высказать это тихим стоном, стеклянно врезающимся в чувствительные ко звукам барабанные перепонки. Звонко, громко, замечательно. Маленькие постельные игрища — было занимательно стискивать рубашку с мужа вслепую, стараясь не выдирать пуговицы, ему же потом пришивать — прервались знакомой заглушенной мелодией телефона, который Людвиг всё же зарядил. — Ja? — Брагинский аккуратно взял трубку, прижав её к голове плечом, пока руки чертили невидимые линии на собственном чужом прессе. — Лютц, у тебя всё хорошо? — Россия усмехается одними губами. Гилберт и его забота. — Этот кобель ничего тебе не сделал? — Нет, ничего. Всё хорошо. — А если я сейчас открою дверь? Русский хочет сначала посмеяться, а затем до него резко доходит, что ключ запасной всегда они хранят под ковриком, а ещё экс-Пруссия способен на такое. — Нет, Гил, не обязательно... — пытается отвертеться Иван, но его игнорируют. — Значит, открываю. Жди, — и звонок сбрасывается. Короткие переглядывания России и Германии оканчиваются совместным «бля» и быстрыми приведениями себя в порядок. Ключ к тому моменту совершает второй оборот в замке.