Перемена мест слагаемых...

Гилберт проходится по небольшой гостиной, заглядывает на кухню, а затем понимает, где эти двое сидят. Ну, или лежат. Или уже совокупляются, ему-то до этого какое дело? А, да. Узнать, жив ли Людвиг и не ебёт ли сейчас его бренный трупик этот Брагинский. Даже если нет, ему нужно дать за это подзатыльник. Совсем уже. С таким жизнерадостным настроем он открывает дверь спальни. — Итак, господа гомосеки, я пришёл! Людвиг на него смотрит снисходительно-недовольным взглядом, оглядывая брата с ног до головы. Опять полная несуразица, Господи. Ладно, драные джинсы простить можно — они не выглядят так откровенно в хлам, — но вот белая футболка с «а уже всё, а раньше надо было» сильно ранит вкус Германии. Но от этого уже поздно избавляться. Слава Богам, что заклинание поменяло телами их с Россией, а не с Гилом, иначе бы он вряд ли это пережил. И Иван тоже вряд ли бы смог пережить пару часов жизни с экс-Пруссией под боком без присутствия своего немца. Попереубивали бы друг друга. — Ги-и-ил... — негодующе тянет Брагинский, вкладывая в слово очень большое количество смысла. — Позже поебётесь. Ты живой? — Как видишь. — Хорошо, — фыркает экс-Пруссия, на что получает очередной взгляд своего брата, находящегося в чужом теле. Никаких подозрений, тут либо Гилберт догадался, либо совсем не в сердцах, что что-то могло произойти. Хорошо. Значит, он может сотворить что-то... такое себе. И то, за что ему не прилетит. — Гил, — Германия встаёт и со всей аккуратной осторожностью берёт брата за плечо. Тот немного психовано им дёргает, но поддаётся и позволяет себя увести обратно в гостиную. — На пару слов. — Дай угадаю, «нам нужно поебаться, а ты мешаешь!»? Если да, то я здесь именно за этим. Я где-то читал, что мужик может помереть после шестиста актов секса. А ты эту норму уже превысил, — и где-то глохнет фраза «сдохни наконец». Ну, да, недовольный Гилберт в своём репертуаре. — Гилберт, я тебя умоляю... — Хуёво умоляешь, ты всё ещё на ногах, а не на коленях. — Вайссвурст. Килограмм, — говорит Людвиг, зная, куда нужно надавить. Экс-Пруссия на это выгибает бровь и щурится: — Мало. — Два. Но ты не мешаешь нам час. Гилберт на секунду задумывается, а Германия мысленно усмехается. Может, его брат и кажется поборником моральных идеалов, но как многие он сдаётся, если ему заплатить. Не деньгами, а чем-то более дорогим. Дорогим даже не сердцу, а желудку. — Согласен. Час. Ни минуты больше. Ебитесь как хотите с этим, — в небольшом коридорчике появляется и Иван, спокойно глядящий на собирающего нехитрые пожитки прусса. — Позвонишь, когда заебётесь, — бросает он Брагинскому, а затем уходит, оскорбительно-громко хлопая дверью. Та, правда, с такого действа не закрывается, и приходится Гилу притихше её закрыть, но на этот раз аккуратно, до щелчка. — Свобода! — ухмыляется Людвиг, сделав шутливый поклон. — Как ты его изгнал? — Подкуп, его любимая еда и немного учтивости, которой не хватает тебе. И готово! У нас есть целый час. В глазах России искрится «удивительно», когда он подходит ближе, легко подталкивая своего немца к дивану. Мебель, кажется, крепкая, выдержит небольшое приключение. Людвиг сам сдаётся чужой воле, делая беспечные шаги назад, чтобы случайно натолкнуться на небольшое препятствие в виде вздыбившегося ковра и упасть на диван, не пострадав совершенно никак. Кажется, он понимает, почему Иван его обожает. Сложно не понять сильную волну возбуждения, ударяющую сразу в два места, едва на колени с ненаигранной грацией усаживается само очарование. Эта странная смесь русского упрямства и немецких инстинктов завораживает. Как и аккуратные ладони, ползущие вверх по ткани рубашки, расправляющие едва заметные складки и ловко расправляющиеся с несколькими застёгнутыми пуговицами, чтобы после довольно распахнуть помеху, оглаживая уже кожу под ней. Жадному поцелую Брагинский поддаётся, мягко вцепляясь одной ладонью в чужие волосы, крепко прихватив пряди на затылке и едва слышно простонав в чужие губы. Мягкие движения пародии заставляют дёрнуть бёдрами навстречу, сладко толкнувшись своим возбуждением в чужое. Собственное дыхание на это вырывается рыком, который гулко повторяется, когда поглаживающая пресс ладонь ползёт вниз, к брюкам, недолго возится с пуговицей и молнией, а затем начинает гладить его сквозь боксеры. На шорох двери они не обращают внимание, но вот едва та приоткрывается, являя пришедшего экс-Пруссию, они синхронно поворачивают головы и недовольно шипят: — Гил! — Да я, блядь, ключи от машины забыл, дебилы, — бурчит он в ответ, а затем хватает лежащие на маленьком столике ключи с брелком в виде Пикачу и уходит, тихо и аккуратно закрыв за собой дверь. Людвиг ещё пару секунд следит за препятствием, но затем его аккуратно берут за подбородок, заставляя обратить внимание на более важные вещи, такие как Иван, быстро и ловко стягивающий одежду с себя. У Германии на это пересыхает в горле, а комок внизу живота раздаётся в ширь. Даже обилие шрамов не убавляют красоты. Хотя сам Людвиг прекрасно помнит, что они болезненно-неприятно выглядят на коже, когда он смотрит в зеркало. Особенно тот, который идёт от бедра, и который он оглаживает кончиками пальцев. — Я всё ещё веду? — звучит как вопрос, а на деле утверждение. И Германия сдаётся. Потому что... Ну, по крайней мере, он никогда не занимался с собой сексом таким образом. Мастурбация не в счёт. Его заставляют лечь на диван и позволить стянуть мешающиеся помехи в виде брюк и белья. Всё так быстро, рвано и в то же время аккуратно, даже удивительно, как быстро Брагинский познал эту хорошую сторону немецкого тела. Только вот именно чужое тело позволяют посмотреть на себя со стороны. Правда, взгляд у него обычно не такой — холодный, провокационный и вместе с тем полный любви. Но вот остальное.... Русский громко сглатывает, когда взгляд ползёт сверху вниз, останавливаясь на истекающей смазкой головке возбуждённого члена. А он как-то подзабыл об... этом. Он — да, но вот ладони сами осторожно ползут от основания вверх и обратно, проходясь по чувствительным местам, надавливая на выпирающие венки и — ох, ты ж бл... — ласково натягивает тонкую кожицу на положенное ей место, играясь. Людвиг с довольным стоном откидывается на смешные декоративные подушки, дёргая бёдрами навстречу касанию. Это сильно отличается от того, как действует Иван. Его прикосновения приносят экстаз, а не увеличивают бездну неудовлетворённости и не заставляют гореть в огне вожделения. Неужели, он всегда так делает? Россия ухмыляется, выдыхает сквозь зубы и слишком манипулятивно облизывает кончиком языка губы, чтобы после чуть влажно поцеловать чужие, неожиданно крепко схватив за плечи. Мышцы напрягаются, хватка ослабляется и начинается мышиная возня, в итоге которой Брагинского ловко подминают, укладывая животом на диван, ласково притираясь возбуждённым членом между ягодиц. Короткий и недовольный рык глохнет, когда Людвиг, неожиданно вспомнив о паре важных вещей, на короткое время исчезает, чтобы те самые вещи забрать. Секс сексом, но без смазки и презервативов будет неприятно. И он будет орать, потому что если его тело к таким фокусам привыкло, то вот тело Ивана — нет. Какая-то крайняя мысль в голове напоминает, что с таким нежно-командным голосом, как у России, кричать нельзя. Точнее, не советуется. А сейчас обладатель этого голоса как раз таки Людвиг. Другие мысли очень негодующе носятся и кричат, что к чёрту бы послать подготовку, тут она не особо долгая нужна, можно было бы и... Мысли выкидываются в несуществующее окно, и Германия протягивает маленькую бутылочку своему русскому. Нужно не забыть её выкинуть потом. Срок годности уже на самой грани. — Действуй, — урчит немец, на что Брагинский сверкает глазами, притягивая за шею для поцелуя. Влажно, жадно и, как и всегда, великолепно, настолько, что отрываться друг от друга не хочется, и кажется, будто от одних только поцелуев можно кончить. Он может, но тут нужен более хороший стимул. Людвиг прикрывает глаза, едва слышится тихий щелчок открывшейся смазки и чувствуется слабый и аккуратный запах мяты. Не выбивающий из перспективы секса, даже наоборот, легонько охлаждающий всё это. На прикосновение пальцев к подрагивающему от холода смазки кольцу мышц Германия тихо стонет и чуть шире раздвигает ноги, под благодарный поцелуй в щёку. Первый палец внутри ощущается чужеродно, и мышцы инстинктивно пытаются вытолкнуть его прочь, но не получается. Брагинский недолго остаётся в старой позе, но вскоре понимает, что с таким «удачно» вывернувшимся запястьем вряд ли сможет активничать как обычно, поэтому он сползает с дивана под удивлённо-восхитительный взгляд своего немца, ласково целует колено, а затем вставляет уже два пальца, аккуратно разводя их в стороны под довольный грудной стон. — Lieb... — урчит Россия, завороженно касаясь губами истекающей естественной смазкой головки стоящего перед ним члена. Извращение, как ему кажется, но... Плевать. Совсем. С таким спокойствием он спокойно вбирает чуть меньше половины, чувственно проходясь языком по возможной длине. Людвиг на это довольно мычит, вплетая пальцы в чужие волосы — всего лишь попытка удержать, а не действовать силой. В голове на это стоит уверенный блок — вредить сокровищу нельзя ни в коем случае. Даже факт того, что «сокровище» сейчас в другом теле не влияет на это. Интересно, на самом деле. Почему так? Третий палец почти не замечается на фоне чудесного минета в исполнении России. Не вся длина, но ладони, губ и горла вполне достаточно, чтобы вместо дыхания изо рта вырывались мягкие стоны, заставляющие Брагинского улыбаться. С лёгким давлением пройтись самым кончиком языка по уретре, и вниз, по устью, до крайней плоти, которую под удивлённый «ах!» он осторожно прикусывает. Едва-едва, ощущение исчезает почти тут же. Это заметно отличается от того, как обычно действует Иван. Слишком приятно. Он едва удерживается от того, чтобы кончить. Хитрые искры в глазах возбуждают, особенно в такой позе. Как-то слишком явственно сталь превратилась в сверкающее серебро, и это... манит. Людвиг впервые так засматривается на собственные глаза. Слишком странно, слишком непонятно, но он не будет против повтора. — Мх-! — срывается с губ, когда русский вытаскивает пальцы, грубо обтирая их о торчащий кусок собственной рубашки. — S-scheiße!.. — Хочу тебя, — звучит как урчание, шипение, что угодно, идущее прямо из головы. Германия на секунду грустит мимикой лица, так, чёрт его дери, хотелось кончить, но вторая часть их суммы только начинается. На шорох презерватива он обращает внимание, пожирая взглядом кошачью грацию и плавность движений. Даже в таком сумбурном деле — как шутит Гилберт, лучше бы обувь так клеили, чем презервативные упаковки — эти природные способности не теряются. Также плавно Брагинский надевает контрацептив, отвлекая Германию от заманчивого предложения рассмотреть самого себя полностью поцелуем. — Hatte noch nie Sex mit mir, — довольно шепчет Иван, добавляя ещё больше смазки, а затем приставляя скрытую латексом головку к подготовленному отверстию. Людвиг сам двигает тазом, позволяя войти пока что только головке. Мышцы ноют и напрягаются от таких неожиданных и неприятных вторжений, но быстро сдаются, когда немец с сытым стоном ощущает, как медленно проникает в него член. Очень близко к пределу, но приятно. Господи, он не знал, что это настолько хорошо, когда физиология не крошится под давлением невозможно-огромного члена. — Mehr! — рычит немец, когда его подхватывают под бёдра, резко выходя, оставив внутри только головку, а затем также резко толкнувшись обратно, до хлюпающего шлепка кожи о кожу, под задохнувшийся вдох, и вновь выйти. Поза не самая лучшая, как кажется дальним мыслям. Половина тела на диване, поясница в воздухе, а его ноги на чужих плечах, но, на самом деле, вполне себе. Некоторые ломают себе позвоночник такими кульбитами, который даже цирковой трюкач по-пьяни не будет выполнять, так что тут ещё в гранях разумного. Если можно считать секс с самим собой разумным. — Ja! J-ha! — Людвиг громко стонет на каждый толчок, задевающий простату, и на каждое движение левой руки Ивана, которая проходится по эрекции, уверенно стискивая пальцами головку, принося смешанное двойное удовольствие. — Bit— Mh-h..! — язык заплетается, слова замирают на половине, а в глаза лезут промокшие в поту волосы, которые возвращаются даже после того, как Германия их пальцами убирает вбок. — Gott... wie... — Liebe, — Брагинский нежно взмокший висок своего немца, задыхаясь от окружившего их жара. Это не заставляет его хоть как-то сбавить мощный темп, лишь заставляет крепче удерживать чужое тело в руках, едва ли не вжимая его в диван. — Блят-! ...Дь, — шипит русский, когда Людвиг с удовольствием сбивает уже ставший привычным ритм, дёргая бёдрами в тот момент, как Иван выходит. Хитрая полуболезненная улыбка заставляет от ехидного чувства мести прикусить мышцы на плече, оставив два ровных полукруга. Германии не хватает надолго, и он, задохнувшись полукриком-полустоном, кончает, пачкая их обоих в сперме. Внутренние мышцы спазматически сжимаются, заставляя Россию крупно продрожать всем телом, а затем с тихим стоном, больше похожим на обычный выдох, кончить в презерватив, заполнив его до отказа. Белая вспышка на несколько секунд окружает их, заставляя на момент потерять ощущение тела, а затем они открывают глаза. Будучи уже в своих телах. Людвиг даже удивляется, но сил на больше, чем короткий взгляд, нет, и он, даже как-то ослабев, аккуратно падает на чужое тело, уткнувшись своему русскому между ключиц подбородком. Тот недовольно тянется, что-то бурчит, а затем открывает глаза. — Мы только что..? — Да, Вань, мы кончили. Удивлён? — Больше удивлён тому, что ты и я снова в своих телах, — немец недолго лежит, спустя минуту ему всё же приходится встать и выйти из чужого тела, чтобы после снять презерватив, завязать его и бросить одним идеальным броском, попав точно в мусорное ведро. — Ох-х... Об этом я не подумал. — Сам сказал, что ведёшь, — ухмыляется Германия. Привычка отдаваться уже стала безусловным рефлексом, так что тело буквально поёт от заложенных природой действий. Ну, или ноет от никуда не девавшейся жары. — Расхлёбывай последствия. — Мне понравилось, — признаётся Иван, садясь на диване. Запачкали. И плевать, служба для очистки мебели всегда работает. — Попробуем в следующий раз заставить Англию поколдовать? — М-м-м... Пожалуй, откажусь, — Людвиг склоняет голову к плечу, показывая кончик нежно-розового языка, — Но могу предложить тебе в следующий раз секс со мной во главе? Согласен? Обещаю, тебе понравится. Я буду нежен. Брагинский задумывается. Не то чтобы он не доверял своему немцу, но и знать наверняка, что он может сделать, он тоже не может. А хочется хоть немного побыть ведомым. В конце концов, кто ему помешает вести себя как всегда? Правильно, никто. Так что... Да, он согласен. О чём и сообщает мягким кивком с прикрытыми глазами. Германия на это счастливо улыбается, даже издаёт звук наподобие урчания, а затем кротко целует Ивана в губы, после соприкасаясь с ним кончиками носов. Миленько. — Только не завтра. И вообще не на этой неделе. — В пятницу через три, — умильно соглашается Людвиг. Он в голове уже рисует фантастические планы закупок из его любимого онлайн-магазина, но никому об этом не скажет. Особенно своему русскому. Да даже если скажет, то он вряд ли будет против. Иван хороший пёсик.