All his life, he had been drowning (всю свою жизнь, он тонул)

— Ты… любишь меня? Цзян Ваньинь вздохнул. — Это неправда…—недоверчиво прошептал он, медленно отрываясь от Лань Сичэня. — Этого не может быть. — Ваньинь… что? — Лань Хуань нахмурил брови. — Что не так? — Ты не можешь меня любить. Естественно нет, ты ошибаешься. — Цзян Чэн помотал головой, непонятно, убеждая в этом своего собеседника или самого себя. Сичэнь прикусил губу от душераздирающего зрелища перед ним. Мужчина, привыкший к мысли, что семья отвергает его, не мог поверить в то, что может быть любим. — Почему я не могу любить тебя? Лань Сичэнь нежно придерживал своего спутника за плечи, не давая тому ускользнуть. Чужая рука вынудила Цзян Чэна взглянуть в лицо напротив, излучающее понимание и терпение. — Ваньинь, скажи мне, пожалуйста. — Я… Лань Хуань смотрел, как мужчина перед ним пытается сформулировать и донести свои мысли. Выразительные фиолетовые глаза скрылись под веками, прячась от него, и Сичэнь провел большим пальцем по острой скуле и нежной коже под глазами, заставляя их продолжать смотреть на него. Он практически наяву видел, как внутри Цзян Ваньиня сочится яд — склизкий, вязкий и зараженный. Разбереженная рана казалась старой и давно заброшенной. Он желал знать причину ее появления. — Ты не…? — подбадривал Лань Сичэнь. Цзян Чэн снова тяжело сглотнул, пытаясь подобрать слова и выровнять голос. Он знал, что признавшись, окончательно оттолкнёт «влюбившегося» в него мужчину. Сичэнь узнает — о, он узнает — и поймет, что был неправ, воображая, что любит его. — Я… я не здоров. — Ваньинь знал, что так и есть. Он услышал тихий вздох недоверия, сорвавшийся с чужих уст, и прикрыв глаза, в унижении отвернулся — лицо покраснело, а кожа стала липкой. Мгновенно голоса из прошлого обрушились на него, как цунами — беспрепятственно и безжалостно, утопив его потоком причин, почему он был недостойным и отвратительным. Всегда.   Посмотри на А-Ина! Первый в своем классе стрельбы из лука, фехтовании и музыки! А-Чэн, ты должен равняться на него. Не должен отставать. Это твой родной сын! Наследник Юньмэн Цзян. Почему бы тебе не посмотреть на него поближе?! Почему ты предпочитаешь приемыша собственному сыну? Это потому, что ты все еще любишь его мать?!   Вэй Ин понимает девиз нашего клана «Стремись достичь невозможного». Почему ты нет? Тебе нужно больше походить на своего брата! А-Чэн, ты же знаешь, что А-Сянь просто дразнит тебя. Не будь с ним слишком суров и больше не дерись. Он всегда такой; нужно проявить к нему снисхождение. Пойдем, я приготовила А-Сяню его любимый суп, позволь мне принести и тебе тарелку.  Посмотри на него! Я думаю, что Вэй Усянь был бы лучшим наследником Юньмэн Цзян, чем его младший брат. Почему он все время так хмурится? Я бы вообще не хотел дружить с ним в классе.  Ахахахаха! Это наследник клана Цзян? Послушайте, как он скулит от нескольких ударов дисциплинарным кнутом! Какой слабый отпрыск! Крысы на улице демонстрируют большую стойкость, чем этот мальчик. Он позор для своих умерших родителей. Бьюсь об заклад, они были счастливы избавиться от него. Хахаха, это значит, что мы делаем им одолжение?! Вэнь Чжулю, сокруши его ядро! Глава клана Цзян Ваньинь — бессердечный и порочный человек! Вы слышали, как он преследует всех темных заклинателей и мучает, потому как думает, что Вэй Усянь может вернуться! Как нелепо! Никто не захочет общаться с этим монстром! Злому человеку злые дела! Почему глава Цзян все еще хочет пройти через процесс подбора партнеров? Все девушки отвергли его. Неслыханно, что глава попадает в черный список. Он, должно быть, был невыносимо ворчлив и определенно неприятен. Возьмите этот меч и идите в банкетный зал, на тренировочное поле, куда хотите, и попросите каждого человека, которого встретите, вытащить меч. Посмотрим, сможет ли кто-нибудь из них сделать это! И тогда вы узнаете, вру я или нет! Глава клана Цзян — вы, столь целеустремленный человек, всю свою жизнь сравнивали себя с другими, но должны знать, что вам никогда не сравниться с ним. Цзян Чэн, мне очень жаль. Вы неблагодарны Вэй Ину за то, что он сделал для вас. Если бы не его самоотверженность, вы бы сгнили на улицах Илина, как жалкий человек, которым и являетесь. Уходите, глава ордена Цзян, вам здесь больше не рады. Уже слишком поздно просить прощения. — Ваньинь! — Цзян Ваньинь! — снова крикнул Лань Сичэнь, притягивая мужчину к себе. Посадив его к себе на колени, заставил снова повернуться к себе лицом. Лань Хуань хотел вытащить Цзян Чэна из-под натиска ядовитых голосов и вернуть в настоящее. Очевидно, что тот заблудился в своей голове, а Сичэнь не желал этого допускать. Никогда. — Посмотри на меня, дорогой, посмотри на меня. Вот и все… Вот и все. Слушай мой голос, только мой голос и игнорируй их всех. Ты здесь со мной. Его пальцы успокаивающе пробежались по волосам Цзян Ваньиня. — Не слушай голоса. Вернись ко мне. Цзян Чэн пробился сквозь какофонию криков в своей голове и попытался сосредоточиться на низком голосе, зовущем его. Медленно потяжелевшие веки поднялись и встретились с помутневшими глазами, а его собственные были влажными от непролитых слез. Ваньинь видел беспокойство на лице мужчины и чувствовал тепло рук, сжимавших его лицо. Слышал нежные слова, сыпавшиеся изо рта Лань Сичэня: — Да, да, открой глаза. Я здесь, и ты здесь. Мы здесь в безопасности. — Дающие ему якорь, за который он мог свободно держаться, не утопая в шуме злобных голосов. Он позволил пальцам крепко обхватить ткань широких рукавов Лань Сичэня. С трудом вздохнув, Цзян Чэн сказал: — Я неадекватный и слабый, и это позор для моих родителей. Я эгоистичный, склонный к соперничеству, тщеславный и гордый. Я злой, порочный и бессердечный. Я никогда не смогу сравниться с моим названным братом, даже с его ядром, и я должен был гнить на улицах Илина … — Он повторил ядовитые слова, пока слезы тихо скатывались по его щекам — Я не здоров, Цзэу Цзюнь. Ты не можешь меня любить. Ты не хочешь меня любить. Все, что они говорили, правда. Сердцу Лань Сичэня никогда не было так больно, как сейчас. Раны в душе Цзян Ваньиня были слишком глубокими и приносили адскую боль — их причина слишком стара и до сих пор давала о себе знать. Каждое снисходительное замечание, каждый игривый укол, каждое бесчувственное поддразнивание, каждое слово разочарования, каждый шепот страха, горечи и подлости и каждое нарушенное обещание капали кислотой на разорванные и кровящие края — одна за другой — каждая из них все еще кровоточила, неизлеченная и гноящаяся.  Ваньинь даже представить себе не мог, что кто-то полюбит его. Это осознание заставило Лань Хуаня пролить собственные слезы. Мужчина на его коленях был слишком разбит, настолько, что даже не поверил, в существование того, кто захочет подобрать осколки разбитого сердца. Он так привык отдавать, и не верил, что достоин получать что-нибудь взамен. В этот момент в самом темном уголке своего сердца Лань Сичэнь проклял всех, кто наносил раны его возлюбленному — от покойного Цзян Фэнмяня и Вэнь Чао, до мира заклинателей, а особенно Вэй Усяня, который, вероятно, нанес самые глубокие и болезненные раны. Самые страшные из всех, ведь Цзян Чэн больше всего на свете любил своего брата.  Ярость разгоралась разрушительной бурей, и увидь кого-нибудь из них сейчас, Лань Сичэнь не стал бы отвечать ни за единое своё действие. Он глубоко вздохнул, сдерживая свой гнев. Большими пальцами осторожно вытер слезы на бледных щеках, поднимая ладонь, чтобы пробежаться по темным прядям — шелковистым и мягким на ощупь. Прикосновения Сичэня были нежными и благоговейными, как будто он не мог поверить в существование кого-то настолько сильного и, в то же время, хрупкого, чтобы позволять Лань Хуаню ласкать его и прикасаться, даже несмотря на всю причинённую боль. Он остро осознавал, как именно аметистовые глаза смотрели на него, изучали и проверяли. Сичэнь беспрекословно подставлялся взгляду, позволяя рассматривать себя. Он решил проявить всю свою любовь к Цзян Ваньиню, желая, чтобы тот поверил ему — поверил в то, что, несмотря на все, что он думал о себе, Лань Сичэнь всегда будет любить его.  Он опустил голову, чтобы нежно поцеловать лоб Цзян Чэна. Крепче обняв его, притянул ближе, пока не прижался грудью к груди, греясь сам и всеми силами стараясь согреть возлюбленного. Лань Хуань позволил своим губам покрыть мягкими, трепетными поцелуями чужое лицо, начиная со лба и заканчивая узкой переносицей, прежде чем перейти к щекам. Он расплылся в довольной улыбке, когда почувствовал, как ресницы Цзян Ваньиня мягко коснулись его собственной кожи. Сичэнь позволил своей любви омыть Цзян Чэна молча, ведь слова всю его жизнь только и делали, что причиняли боль ранимому мужчине, и на этот раз Лань Сичэнь отчаянно желал показать Ваньиню свою привязанность и нежность. Хотел, чтобы он знал, каждое его прикосновение, каким бы легкими и мягкими оно не было, доставляло ему такое невыразимое удовольствие, что Лань Хуань невольно прогибался, подставляясь под ласкающие его руки. Он жаждал тепла атласной кожи и нежных ароматов лотоса, пронизывающих каждый дюйм. Каждый поцелуй усиливал его желание и чувственность. Долгое время они не пророняли ни слова. Под красным и желтым светом свечей вокруг, они позволили интимной обстановке окружить их, поскольку единственный звук, который был слышен, — это дыхание, которым они делятся. Лань Сичэнь прижимался губами к щекам, лбу, носу Цзян Ваньиня, вдоль выступающей линии подбородка, виска и по всему лицу неторопливо, ведь у них есть все время мира, чтобы насладиться своей близостью. Цзян Чэн, в свою очередь, молча наслаждался нежным вниманием Лань Хуаня, чувствуя, как его собственное сердце рвётся через грудную клетку — он так долго прятался от любви, что задавался вопросом, хватит ли у него смелости принять ее на этот раз.  Сможет ли он пережить еще одно нарушенное обещание? Очередное предательство?  В конце концов, губы Лань Сичэня закончили свое долгое, томное путешествие на мочке уха Цзян Ваньиня, и он тихо прошептал, разрывая безмолвный кокон, окружавший их. — Я просто хочу любить тебя, А-Чэн… Его голос был глубоким и дрожащим. — С каждым биением моего сердца, с каждым вдохом, что я делаю, и всю оставшуюся жизнь я просто хочу любить тебя. — Лань Хуань закрыл глаза, его эмоции были слишком сильны, чтобы их сдерживать, поэтому он позволил им излиться на Цзян Ваньиня. — Я буду доволен всем, чем ты захочешь поделиться, если ты просто позволишь мне остаться подле тебя. — Но я не. Лань Сичэнь яростно покачал головой. — Ванинь, ты не просто хорош. Ты чудо. Я влюбился в тебя еще до того, как нашел. Я влюбился в тебя только по рассказам из вторых рук, а теперь провел с тобой время и понимаю, что эти истории не воздают тебе должного. Каждая вещь, которую ты воспринимаешь как свой недостаток, вызывает у меня прилив нежности, и твои совершенства говорят мне, что это лишь верхушка безграничной преданности, защиты, честности, заботы, ласки и способности любить, что ты можешь дать окружающим. Глаза Цзян Ваньиня расширились от неуверенности — он отчаянно хотел, но все еще не мог поверить. Но теперь был готов слушать; готов наконец услышать слова доброты и любви, а не разочарования и жестокости. — Ты обожжен всеми, кто должен был любить и защищать тебя, но, несмотря на все это, по-прежнему находишь в себе силы любить Цзинь Лина, Цзян Сяня и всех сирот Юньмэн Цзян — любить и заботиться обо всех своих учениках и народе. Ты показал мне силу любви, несмотря на всю боль от предательства названого брата, и я знаю — теперь знаю, что у меня тоже есть силы двигаться дальше. Все это время Саньду Шэншоу ослеплял меня, и я так и не узнал Цзян Ваньиня. Даже если мне понадобится весь остаток моей долгой-долгой жизни, чтобы доказать — это я должен убеждать тебя, что достаточно хорош, что я заслуживаю тебя, что я достоин тебя, я сделаю это. Потому что никогда раньше, ни с кем не чувствовал себя так, и не хочу отказываться от этого, — яростный тон превратился в умоляющий. — Я хочу тебя, Цзян Ваньинь, всего тебя — плохого и хорошего, призраков и демонов внутри твоей души. Мне нужен твой сарказм, пресыщенный взгляд на мир и вся твоя резкость. И… и я также хочу, получить твою нежность и ласку. Если ты мне позволишь. Лань Сичэнь мягко и с надеждой улыбнулся, посмотрев в лицо Цзян Чэна. Он сделал последний шаг, надеясь, что его слова достигнут души возлюбленного. — Сердце мое, — прошептал он низким, отчаянным и полным тоски голосом. -… Я просто хочу, чтобы ты был таким, каким позволял мне видеть себя все это время.   Вокруг воцарилась тишина, пока Лань Хуань терпеливо, с тревогой ждал, когда же Ваньинь прорвется сквозь стены неуверенности и сомнений, которые держали его в клетке. В конце концов, он заговорил. — И… я имею в виду — однажды ты обнаружишь, что я ниже твоих ожиданий… — Потому что Цзян Чэн всю жизнь боролся за благосклонное отношение людей, и боль приходящую после каждой неудачной попытки, он не готов был испытать снова. — Ожиданий? — недоверчиво повторил Лань Сичэнь. — Ваньинь, ты превзошел все мои ожидания. Ты лучше моей самой смелой мечты и высочайшего стремления. Я не смею и надеяться встретить кого-нибудь лучше тебя. Как ты вообще можешь меня разочаровать? — Ты… ты любишь меня? — тихим голосом спросил Цзян Ваньинь. — До безумия. — подтвердил Лань Хуань, крепче сжимая тонкую талию возлюбленного. Счастье медленно прокрадывалось в сердце, поскольку победа уже практически была в его руках. — Мне говорили, что меня нельзя любить… — снова попытался Цзян Ваньинь.  — И все же я все еще люблю тебя. Источники обманули. — возразил Лань Сичэнь — он надеялся вывести Цзян Чэна на спокойный разговор. Но если из-за этого Ваньинь с каждым днем сомневался в нем все меньше и меньше, Лань Сичэнь будет убеждать его в своей любви каждый день до конца жизни.  — У меня острый язык и резкий характер. Ты можешь найти меня слишком грубым. — Тогда хорошо, что у меня самое забывающее и прощающее сердце. — Мое ядро слишком слабо, чтобы составить достойную кандидатуру великому Цзэу Цзюню. — Поэтому я и предложил тебе двойное совершенствование. Цзян Ваньинь нахмурился. — Меня отягощают годы боли, который нужно нести. Мне снятся кошмары. Ты решишь, что это слишком хлопотно. — Мне тоже снятся кошмары; Думаю, я достаточно силен, чтобы заботиться о нас обоих. — Лань Сичэнь мягко улыбнулся в ответ. — Я не идеален. Лань Сичэнь самоуничижительно рассмеялся. — Я тоже. Цзинь Гуанъяо лгал и использовал меня в течение двадцати лет, и я до самого конца этого не понимал. Легковерность — мой недостаток. Что-то страшное вспыхнуло в глазах Цзян Ваньиня после нарочито беззаботного тона Сичэня. Он видел непостижимую боль в его глазах, несмотря на неуклюжие попытки ее скрыть. Ярость на Цзинь Гуанъяо за то, что тот использовал этого неземного, доброго и нежного человека, закипела в Цзян Чэне, и внезапно он оказался тем, кто снимет всю эту боль. Ваньинь схватил лицо Лань Сичэня обеими руками, встречаясь взглядами с мужчиной. — Я бы никогда не сделал этого с тобой, А-Хуань. — сказал он мягко и уверенно. — Во мне этого нет. То, что ты видишь — это и есть настоящий я, — повторил он слова Лань Сичэня, произнесенные им в их первую ночную охоту. Дыхание мужчины прерывалось от удивления, он никогда не понимал, насколько сильно желал услышать эти слова. Лань Хуань хотел увериться в том, что доброта, по его мнению, заложенная в людях, не иссякла, что после того, как его мир был разрушен, еще осталась доля правды и истины. Небеса ответили на молитву, дав ему Цзян Ваньиня.   Абсолютная честность и преданность его избранника стали оазисом посреди пустыни. Лань Сичэнь потерял веру в добро и людей — измученным и пустым, он был меньше года назад, а знакомство с Цзян Чэном буквально спасло его от смерти. Чтобы отблагодарить за показанные черты характера — исключительные и особенные для него, он должен поцеловать этого прекрасного человека прежде чем тот вспыхнет пламенем смущения. Сичэнь приподнял лицо, чтобы на мгновение задержаться у губ Цзян Ваньиня. — А-Чэн, позволь мне поцеловать тебя? — настойчиво отчаянно прошептал он. —Пожалуйста? От этой внезапной мольбы Ваньинь покраснел, глаза расширились от удивления. Но он медленно кивнул; еле решаясь принять свой первый поцелуй, но полный предвкушения от этого действа. Обрадовавшись согласию, Лань Сичэнь опустился, слегка наклонившись, чтобы прижаться лбом ко лбу возлюбленного. Если кожа Цзян Ваньиня казалась самым нежным атласом, то ощущение мягкого прикосновения на собственных чувствительных устах было подобно Небесам. Он осторожно провел по губам Цзян Ваньинь, поглаживая нежную кожу — влажную, теплую и соленую от слез. Почувствовав прерывистое дыхание, сорвавшееся с этих губ, углубил поцелуй, желая попробовать больше — желая почувствовать больше — Сичэнь нежно простонал в ответ на всхлип Цзян Чэна осторожно поглаживая кончиком языка чужие дёсны, умоляя позволить ему ласкать чужой рот изнутри. Почувствовав, как Ваньинь от удивления дернулся назад, Лань Хуань крепко прижал его к себе, нежно поглаживая покрасневшие губы, успокаивая мужчину. Проявленная невинность одновременно будоражила кровь и разрывала его сердце на куски, подпитывая собственную бесконечную спираль любви и нежности к этому мужчине. Сичэнь еле сдерживал себя, сжимая пальцами чужое ханьфу, чтобы не прижать Ваньиня к полу. Вместо этого он терпеливо ждал. Цзян Чэн постепенно успокоился, расслабился и начал наклоняться вперед к Лань Сичэню. Почувствовав, как Цзян Ваньинь медленно приоткрыл губы, он отнял руки от тонкой талии, чтобы обнять ладонями лицо возлюбленного, скользнув языком, углубляя поцелуй и запоминая сладкий вкус чужих уст на всю оставшуюся жизнь. Ох, ох… Небеса. Рот Цзян Ваньиня был таким мягким, влажным и невероятно нежным. Вкусом напоминающий терпкое рисовое вино и лотосы — сладкие и пьянящие, но отдающие солью печали и боли, сталью силы и настойчивости, заставляющей его идти по жизни, несмотря ни на что.  Цзян Ваньинь вкусил все, чего Лань Сичэнь ждал всю свою жизнь. И звуки, что он издавал, были слишком невинно-соблазнительными. Обычный резкий тон становился глубоким от желания при каждом нежном прикосновении Сичэня к его языку. На каждый несдержанный стон, что-то первобытное и горячее внутри Лань Хуаня крутилось и пылало в восхитительном ожидании. Он никогда не получал столь головокружительного поцелуя. Сичэнь целовал профессиональных куртизанок — мужчин и женщин — но никто из них не заставлял его чувствовать себя так. Ни один не оставлял на губах, языке и руках маленький кусочек рая. Цзян Ваньинь так хорошо расположился в его объятиях, будто был создан специально для них. Лань Сичэнь понимал, что тренировал свои руки, для того, чтобы быть достаточно сильным и держать любимого человека со всеми его беспокойствами и демонами. Ваньинь оказался половиной его незавершенной души, лекарством от горя и путем к счастью.  Теперь, когда Лань Хуань знает вкус его поцелуя, он никому более не позволит ласкать себя. Его губы больше никогда не коснутся никого другого.  Поцелуй длился так долго, что они оба потеряли счет времени. Наконец отстранившись, Лань Сичэнь торжествующе улыбнулся при виде красных, опухших, влажных губ и пары ошеломленных фиолетовых глаз. Он знал, что его собственные глаза выражают тоже самое. Прикоснувшись большим пальцем к мягким губам, пробормотал: — Я действительно люблю тебя, Ваньинь… пожалуйста, не запрещай мне. Я не смогу остановиться. — Слова были пронизаны невероятной нежностью. Цзян Чэн поднял руку, наконец позволяя своим пальцам провести по бледному нефритово-белому лицу Лань Сичэня. Он ласкал кожу под яркими золотыми глазами, вплоть до тех припухших, опытных губ, подаривших ему первый поцелуй. Этот мужчина был божественно красив — как он вообще мог сомневаться в себе? Цзян Ваньинь полностью растаял — о чем Сичэнь вообще беспокоится? Все его существо желало сделать решительный шаг, воспользоваться последним шансом. Он хотел верить в любовь; что, возможно, на этот раз не ранит его. Может быть, с таким хорошим человеком, как Лань Сичэнь, Цзян Чэн больше не будет страдать, истекая кровью. Может быть, всех призраков и демонов удастся подавить.  Может, он перестанет тонуть. С мягким недоверием в своем тоне и со всей внутренней силой он отпустил свой страх и неуверенно прошептал в ответ: — Ты мое чудо… Я отказался от всего, прячась от своей боли, но внезапно, ты появился из ниоткуда. Подобрал осколки моего разбитого сердца, удержав душу от потопления. Он посмотрел в глаза Лань Сичэню — впервые без страха быть обманутым. Ваньинь был готов перестать отрицать любовь, которую испытывал, принять ее неизбежность, потому что, скорее солнце взойдёт на западе, чем он разлюбит Лань Хуаня. — Я плыл по течению и потерялся, пытался спрятаться от тебя, но ты не позволял… — Цзян Чэн трепетно улыбнулся, смягчая острые линии лица. Чувствуя себя полностью уверенным в своих силах, впервые с той ночи в храме Гуаньинь, Ваньинь мягко сказал: — А-Хуань… мое сердце слишком благосклонно, чтобы дальше отталкивать тебя. При этих словах Лань Сичэнь загорелся радостью, а Цзян Чэн улыбнулся в ответ своему счастью — Я тоже тебя люблю. * * * * * * На следующее утро Цзян Сянь проснулся от смеха Цзян Лаоши и Цзэу Цзюня. После непродолжительных поисков юноша широко улыбнулся застав счастливую пару в пруду, сажающую заброшенные со вчерашнего дня лотосы. Они дразнили друг друга, игриво перекидываясь комьями грязи, но все же пытались глубоко засунуть ростки в землю. Что-то явно решилось прошлой ночью. Все проблемы и беспокойства его учителя были улажены Цзэу-Цзюнем. Этот Цзян Лаоши был самым счастливым человеком, которого Цзян Сянь когда-либо видел. С легкой ухмылкой на лице юноша понял, что ему предстоит разговор в главой Лань, что скоро узнает насколько он защищает своего любимого отца * * * * * * — Что вы собираетесь делать, Цзэу Цзюнь? — спросил Цзян Сянь. Они сидели на большом валуне, который Лань Сичэнь облюбовал как место для медитации с первого дня своего прибытия сюда. Молодой заклинатель продолжал настаивать, отвечая на непонимающее мычание исходящее с другого конца камня. — Я знаю, что Цзян Лаоши очень вас любит. А вы его. Но что вы собираетесь делать? Цзэу Цзюнь внимательно оглядел Цзян Сяня. Сидя так бок о бок, юноша почти догонял его по росту и ширине плеч. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Цзян Сянь? — Вы глава клана. И несете ответственность перед орденом Гусу Лань. Я ясно вижу вашу привязанность к Цзян Лаоши и то, как он любит вас, — Цзян Сянь кивнул в сторону своего благодетеля, который возился над лотосами в озере.Мужчина стоял слишком далеко, чтобы услышать их. — А…- мягко улыбнулся Цзэу Цзюнь. — Ничто не проходит мимо тебя. Полагаю, именно проницательность заставила тебя сопровождать своего учителя на протяжении всего этого времени? Цзян Сянь пожал плечами. — Учителю виднее. Я бы не смог отпустить его одного. Кроме того, он слишком горд, чтобы просить о помощи, даже если она ему явно нужна. — Ты… — Цзэу Цзюнь колебался. — Ты против того, что я люблю твоего учителя? Брови Цзян Сяня удивленно приподнялись от того, как легко слово «любовь» сорвалось с губ главы Лань, словно это чувство не было для него каким-то новым. Как будто он влюбился в Лаоши еще до того, как прибыл сюда. Что априори невозможно, правда? Потому что, если бы они были хотя бы отдаленно близки, Цзян Сянь бы знал. В конце концов, он видел всех трех высокопоставленных, разукрашенных кандидаток, что сваты предложили Цзян-лаоши. Он знал, как дети в приюте любили своего благодетеля. Черт, если Лин-ди хотел узнать что-то о Пристани Лотоса, что дядя не хотел рассказывать, то он пошел бы к нему в первую очередь. — Что меня беспокоит… — начал Цзян Сянь, покосившись на сидящего рядом с ним мужчину. — Так это то, что Цзян Лаоши никогда не влюблялся до этого. Он оставил мир заклинателей, а вы несете перед ним ответственность как глава крупного клана. Я не могу быть уверен, что все закончится хорошо. Итак, я должен спросить вас еще раз, Цзэу Цзюнь, что вы собираетесь делать? Цзян Сянь самодовольно усмехнулся, наблюдая за вытягивающимся в изумлении лицом Лань Сичэня. — Потому что единственное, что я ненавижу больше всего, это наблюдать как Цзян Лаоши получает новые раны. — Он одарил мужчину своим лучшим угрожающим взглядом. — Я…- пробормотал Цзэу Цзюнь. Цзян Сянь почувствовал, закипающий внутри гнев. Он спрыгнул с валуна и встал прямо перед сидящим мужчиной, нависая над ним. Подбоченясь и нахмурив брови — жест, что он скопировал у своего учителя, когда тот злился, — Цзэу Цзюнь, Цзян Лаоши не ищет приключений на одну ночь, не водит интрижки и конечно же, не позволит вам подчинить себя. Он отдал свою молодость ради нашего клана, людей Юньмэна, Лин-ди и меня, за что мы всегда будем защищать его. Так что, если вы планируете притвориться влюбленным ради собственного кратковременного развлечения… — Я бы никогда! — воскликнул Лань Сичэнь, спрыгнув с валуна и выпрямившись перед Цзян Сянем, лишив того преимущества в росте. — Я бы никогда не воспользовался Цзян Ваньинем! — В самом деле? — скептически спросил Цзян Сянь. — Тогда как вы собираетесь выходить из данной ситуации? Три месяца прошли, глава Лань. — Мы ещё не обсуждали это Сянь Гунцзы, — покачал головой Цзэу Цзюнь. — Но я все прекрасно понимаю. И страшусь этого. Я помню о своих обязанностях главы клана. Последовав зову сердца, я знал, что в конце концов предстану перед выбором. Но, прошу, пойми, какой бы путь я ни выбрал, я никогда, никогда не посмею огорчить Цзян Ваньиня. — Никто и никогда не выбирает его, Цзэу Цзюнь. — Цзян Сянь терпеливо объяснял. — Из того, что я слышал от Чжоу-гэ, его отец и сестра выбрали приемного сына, мать — ревность, а Вэй Усянь — всех остальных, кроме своего брата. Вы можете думать, что выбранный путь, ведёт к добру и праведности, но если он не включает в себя счастье учителя, то все бессмысленно. Цзян Лаоши прожил всю свою жизнь, будучи изгоем и оставаясь в стороне от родной семьи. И все же он по-прежнему безоговорочно любит их. Переставая ожидать чего-то взамен на свою преданность. Я знаю о чем говорю, ведь мне посчастливилось получать эту безусловную любовь. И на любой мой ответный жест привязанности и почтения учитель изумлялся, не ожидая получить что-то взамен. Цзэу Цзюнь на несколько секунд задумался. — Что ты имеешь ввиду? — В будущем перед вами стоит сложный выбор, и если вы хотите сохранить любовь Цзян Лаоши и наше уважение, все, что вам нужно сделать, это выбрать его. Выбрать быть с ним. Больше, чем кто-либо; больше всех на свете, — резко сказал Цзян Сянь. — Потому что никто никогда не додумывался до этого. На лице юноши отчетливо виднелись любовь и страх. Лань Сичэнь это понимал. Он глубоко понимал тот ужас, потому что боялся причинить боль человеку, которого любил. — Цзян Сянь…- мягко начал Цзэу-Цзюнь, потому что хотел, чтобы юноша перестал сомневаться в нем. — Я не могу без него. У меня нет этого выбора. Цзян Сянь распахнул глаза в удивлении. Внезапно он увидел Цзэу Цзюня в совершенно другом свете. Вспомнил все терпение и мягкий юмор, что тот проявлял к его иногда вспыльчивому учителю на протяжении трех месяцев, что жил здесь — ни разу не потеряв терпения- наконец Цзян Сянь понял, что мужчина говорит правду. — Вы действительно любите его, а? — Сказал юноша, легко улыбаясь. Цзэу Цзюнь мелодично рассмеялся. — Говорят, что Лани любят лишь одного человека за всю жизнь. И эта любовь либо сжигает их дотла, либо возносит на самые небеса. — О, не знаю, звучит ли это романтично или просто жутко. — Цзян Сянь усмехнулся. — Надеюсь, романтично. — Цзэу Цзюнь бросил мягкий, страстный взгляд на Ваньиня, который все еще бродил среди лотосов, походя на величественного водного духа. — В конце концов, я обещал ему остаток своей жизни. Цзян Сянь нежно посмотрел на Цзэу Цзюня. Он решил, что обязательно научится любить этого заботливого и преданного мужчину. **** Следующие два месяца после той роковой ночи, когда они признались друг другу в своих чувствах, были самым счастливыми в жизни Цзян Ваньиня. Они быстро поняли, что его ядро, даже несмотря на значительные улучшения, будет нуждаться в переносе ци каждые два или три дня, в зависимости от затраты энергии. Ночная охота помогла ему оценить колебания в ядре и помочь адаптироваться к изменениям для лучших форм атаки и защиты. Оно больше не затухало во время ночной охоты, а Цзян Чэн мог спокойно контролировать потоки Ци, хотя бы до того момента, как Сичэнь придёт ему на помощь. Ваньиню потребовалось много времени, чтобы научиться принимать заботу от возлюбленного, не ощущая себя при этом несчастным неудачником. Он знал, что нужно адаптироваться к такого рода увечьям в самой своей сути заклинателя, научиться принимать помощь без самоуничижения. Лань Хуань, со своей стороны, научился больше доверять Цзян Чэну в ночной охоте; теперь он верил, что тот не будет заставлять себя, и доверял ему самостоятельно просить о помощи, в случае необходимости во время ночной охоты. И цвет Цзыдяня постепенно возвращал свой прежний ярко-фиолетовый оттенок, а Саньду не чувствовался таким тяжелым, как раньше. Поскольку Лань Сичэнь постоянно был рядом с ним, Ваньинь начал выбираться за пределы своего святилища в деревню неподалеку. Призраки все еще сидели внутри него, шепча едкие слова во времена тревоги и слабости, но он все же восстановил подобие своего прежнего «я». Лань Хуань не без удовольствия наблюдал, как узкие плечи его возлюбленного уверенно расправились, а подбородок приподнимался в знакомой гордости. Мысль о том, что он поспособствовал этой трансформации, грела его душу любовью и нежностью. В ответ Ваньинь вернул ему ночи без кошмаров и доверчивое, понимающее сердце. Было что-то обнадеживающее при виде этих ясных, выразительных аметистовых глаз, которые ничего не скрывали. При каждом заботливом и любящем жесте Цзян Чэна эти глаза отражали доверие их хозяина. У Сичэня не было ни тени сомнения, что он любим и будет окружён лаской. Во время одной из поездок в деревню они дразнили друг друга и смеялись, прогуливаясь по улицам. Пробовали еду, знакомились с горожанами и восхищались продаваемыми товарами. Купили билеты на скромное музыкальное шоу и попали на удивительно хорошую оперу. Теперь Ваньинь носил распущенную прическу, а верхнюю часть волос небрежно и беспорядочно перевязывал одной и той же фиолетовой лентой. Она плохо сдерживала густые волосы, и чёрные пряди спадали ему на лицо. Сичэнь обожал такой небрежный вид возлюбленного, но очень хотел подарить ему что-нибудь из украшений. Поэтому, пока Ваньинь разглядывал сладкие маньтоу, выбирая какую же начинку взять, он тайно зашел в лавку, где продавались простые украшения для волос, и купил длинную пурпурно-белую бархатную ленту с серебряной заколкой для волос в форме восьмилепесткового лотоса. Не удержавшись, прихватил в добавок лакированный гребешок с мотивами облаков и гор. В ту ночь, сойдя с мечей перед домом, раскрасневшиеся от счастья и восторга после поездки в деревню, они остановились, стараясь отдышаться от быстрого полёта и обуревающих их эмоций. Хлипкая лента слетела с головы Ваньиня, а более ничем не сдерживаемые волосы растрепались на ветру. Сичэнь видел людей, разодетых в дорогую одежду, с тщательно продуманными прическами и использующих лучшие техники макияжа, но ничто не могло сравниться с красотой его возлюбленного — перекосившаяся одежда, растрепанные волосы и раскрасневшиеся щеки. Пальцы нещадно зудели от желания пробежать по этим шелковистым прядям пальцами. Как только они зашли в дом, стараясь вести себя как можно тише, чтобы не побеспокоить Цзян Сяня, Сичэнь сразу же схватил Ваньиня за запястье, прежде чем тот скрылся бы в своей комнате. Цзян Чэн обернулся, вопросительно глядя в ответ, с мягким и расслабленным выражением лица, а Лань Хуань просто желал большего. — Позволь мне расчесать твои волосы. — мягко попросил он. — Сейчас? — Ваньинь недоуменно обернулся. — Если ты не распутаешь узлы перед сном, завтра у тебя уйдет вдвое больше времени, чтобы расчесать их. — уговаривал Лань Сичэнь. — Пожалуйста…? Цзян Чэн кивнул, и они вместе зашли в комнату. Лань Хуань жестом попросил возлюбленного присесть на низкий табурет, спиной к нему, а сам расположился на краю кровати. Первым трепетным прикосновением Сичэнь провел пальцами по волосам, молча восхищаясь их мягкостью. После того, как самые крупные колтуны были распутаны, он вынул гребень из-за отворота ханьфу и стал медитативно, успокаивающе проводить гребешком по волосам. Начав с кончиков, приподнимал отдельные пряди, чтобы те рассыпались по его ладони, и перебирал концы. — Твои волосы сильно отросли, и так хорошо ложатся в мои руки, Ваньинь… — тихо прошептал Сичэнь. Цзян Чэн покраснел и обрадовался, что пламя свечи не освещало большую часть его лица. Мягкие ладони Лань Хуаня без труда, умело обхватили густые локоны. Несомненно, он делал это далеко не в первый раз. Но кому? Цзян Ваньинь быстро подавил зарождающуюся в нем ревность. Прошлые отношения Сичэня, его не заботили — он с ним здесь и сейчас — это единственное, что имеет значение. — Я и не знал, что это так приятно. Никто не расчесывал меня раньше. — признался Цзян Чэн. Он становился крайне откровенным в своих чувствах, когда полумрак комнаты скрывал уязвимость, а присутствие Лань Сичэня утешало мятежное сердце. Методичные движения неожиданно остановились, прежде чем Лань Хуань смог взять себя в руки. — А в детстве? Тебя же кто-то научил? Цзян Ваньинь держал глаза закрытыми, наслаждаясь мягкими прикосновениями, и ответил: — Научили? Да. Показали как? Конечно. Но расчесывать мои волосы? Нет, никогда — насколько я помню. — О, дорогой… — грустно вздохнул Сичэнь. Несмотря на то, что он провел лишь небольшую часть жизни с матерью, все равно мог вспомнить, как ее нежные тонкие руки расчесывали его волосы в детстве. Это было одно из самых ценных воспоминаний. — Что случилось, Лань Хуань? — Ваньинь обернулся, посмотрев на него. — Не стоит расстраиваться, что было, то было. — Он поднял руку, чтобы с нежностью погладить щеку возлюбленного, и не сдержал трепетного вздоха, когда Сичэнь приник щекой к руке, поцеловав в середину ладони и коснувшись губами каждого пальца. — Я так не могу, — настоял Лань Хуань. — Если ты думаешь, что я буду столь же безразличен и чёрств, как и все, то сильно ошибаешься. — Ты в этом уверен? Медовые глаза смягчились, сияя нежностью. Сичэнь наклонился, целуя любимого в висок и щеку. — Абсолютно, дорогой, — хрипло пообещал он. Ваньинь застенчиво опустил глаза. Лань Хуань всегда был настолько свободен в словах и выражениях чувств, что это приводило в замешательство. Бессовестный. — А-Чэн… Я хочу лечь с тобой сегодня вечером, — смущенно пробормотал Сичэнь, крепко держа руку возлюбленного в своей. — Хочу чувствовать тебя рядом с собой. Ты позволишь? — Янтарные глаза ярко засверкали. — О… — удивленно выдохнул Цзян Ванинь. — Но нам будет тесно. Лань Хуань улыбнулся проявленной невинности, бесчисленное количество раз удивляясь тому, как же ему повезло заслужить доверие этого человека. — Не беспокойся об этом. Кровать была тесной, как и предупреждал Ваньинь, все же она была предназначена только для одного человека. Они долго ворочались, Лань Сичэнь посмеивался, а Цзян Чэн ворчал, каждый раз сталкиваясь локтями или коленями. В конце концов, найдя более менее комфортную позицию. Лань Хуань, как обладатель более широких плеч и высокого роста, лежал на кровати, а Ваньинь устроился на нем. Сичэнь прижался к возлюбленному, обвив рукой тонкую талию, притягивая его ближе. — Разве это удобно? — пробурчал Цзян Чэн. — Ты уверен, что хочешь провести ночь вот так? Я раздавлю тебя во сне. Лань Сичэнь просто напевал от крайнего удовлетворения своим положением, покрепче прижимая к себе ворчащего Ваньиня, пока не почувствовал, как тот засыпает. Он улыбнулся, потому что, несмотря на все протесты, Цзян Чэн чувствовал себя достаточно комфортно и защищенно, чтобы так быстро избавиться от неуверенности. Глубоко вздохнув, Лань Сичэнь позволил губам коснуться чужого высокого лба, вдыхая знакомый запах земли и лотосов. Их сердца бились в медленном и успокаивающем ритме, смакуя долгожданный покой, окружающий их в полутьме — Лань Хуань больше не боялся ночи. Больше не боялся неизбежных кошмаров, порожденных его виной и горем из-за смерти Не Минцзюэ, болью из-за предательства Цзинь Гуанъяо. Он позволил умиротворяющему присутствию Ваньиня рядом, успокаивать его. Позволил звуку мягкого дыхания своего возлюбленного, ощущению мягких прядей шелковистых волос и теплу руки на собственной груди оттолкнуть всех призраков в самые глубокие и недоступные уголки его разума. Когда Цзян Чэн спал рядом с ним, Сичэнь наконец позволил себе по-настоящему простить себя за то, что увековечил длинный список преступлений Цзинь Гуанъяо. О, он знал, что призраки, вероятно, никогда не исчезнут, но с Ваньинем, Лань Хуань чувствовал себя в полной безопасности и находил множество смыслов продолжать жить. Возможно, ему удастся сбросить пустую маску безмятежности, которую носил с тех пор, как покинул уединение. Возможно, эта любовь спасёт его. Возможно, эта любовь позволит ему зацвести. Возможно, эта любовь сплела их души в вечности. Как мог Лань Сичэнь желать большего?