благородный муж

Нет больше тропы. Засыпали горную хижину Опавшие листья. Раньше срока пришло ко мне Зимнее заточение.

      Когда глубокие раны младшего Нефрита затянулись достаточно, чтобы позволить ему двигаться, Старейшины приняли решение отправить его в уединенную медитацию. Ванцзи знал о том, что подобный исход возможен, и со смирением ждал окончательного решения. Изоляция в одном из тихих мест ордена была не самым страшным из возможных наказаний, поэтому Глава клана и его дядя тоже со смирением приняли эту новость.       Сичэнь, всегда умевший здраво рассуждать, не мог победить ту часть себя, которая хотела защитить младшего брата от заслуженного наказания. Надменные взгляды Старейшин злили его, хоть он и старался не подавать виду, в его сердце зрела тревога, словно предупреждая, что наказанием брата станет не само уединение.       — Младший господин отправится в «тихий дом», — прозвучало оглушительно громко в тишине Главного зала.        Сичэнь, склонившийся перед Старейшинами, оглашавшими приговор, резко выпрямился, возмущено нахмурив брови, но был остановлен крепкой хваткой дяди.       — Но…       — Мы должны были благодарны уже за то, что они сохранили ему жизнь.       И, к сожалению, ему было нечего возразить. Возмущение вспыхнуло в сердце Главы Ордена, но он промолчал, сжав губы. Старейшины явно стремились наказанием унизить обоих братьев, показать им, что помнят, чьими детьми они были, чей путь им предстоит пройти. Сердце старшего брата болезненно сжалось, когда он подумал обо всех тех испытаниях, что выпали на долю Ванцзи, и, стремясь хоть как-то сгладить боль от наказания, вызвался сам сообщить о решении Старейшин. Все же «тихий дом» долгое время был местом, где жила их мать, так же, как и Ванцзи, заточенная по решению Старейшин.

***

      Младший Нефрит, который теперь выглядел как тень прежнего себя, поклонился вошедшему брату настолько, насколько ему позволяли бинты, опоясывающие все его тело от плеч до пояса. Сичэнь потянулся было, чтобы удержать брата от этой пустой формальности, но был остановлен пронзительным взглядом, которым его наградил Ванцзи, подняв голову. Он знал, что наказание было уже выбрано, и был готов принять любое их решение. Казалось, потеря Вэй Ина отобрала у него возможность чувствовать хоть что-то.       — Старейшины отправят тебя на уединенную медитацию на три года, — голос старшего брата дрогнул, когда он остановился, чтобы набрать побольше воздуха в легкие: — Но ты будешь отбывать наказание в доме нашей матери.       Сичэнь замолчал, пытаясь подобрать слова, но его голос и разум словно предали его. Он не знал, как смягчить боль от наказания, уготованного брату. Ванцзи же, напротив, не казался хоть сколько-то взволнованным от слов, прозвучавших в тишине его цзинши.       — Ванцзи примет наказание.       Ни его голос, ни лицо не выражали никаких эмоций. Ванцзи медленно повернулся к окну, за которым хлопьями падал снег, а затем снова вернул внимание брату, подарив ему неожиданно тяжелый взгляд. Руки младшего Нефрита непроизвольно сжались в кулаки, а брови напряженно нахмурились.       — Старейшины ведь позволили Юаню остаться в ордене?       Сердце Сичэня, казалось, пропустило удар, когда он понял, что этот ребенок беспокоил его брата больше, чем кто-либо на всем свете. Юань, спавший до этого, тихо завозился на постели, и Ванцзи сразу же протянул к нему руку, чтобы начать мягко гладить его по волосам. Тот перевернулся на другой бок и вновь уснул, успокоенный теплыми прикосновениями.       Резкая боль пронзила грудь Сичэня. Милостивая Гуанинь, как ему вынести это? Как сказать брату правду?       — Ребенок останется в ордене.       К удивлению Сичэня, их дядя сыграл в этом большую роль, отстаивая право племянника усыновить ребенка. В итоге Старейшины сдались под напором Главы и дяди, поэтому Ванцзи было разрешено оставить мальчика, дать ему фамилию Лань и статус адепта, связанного кровными узами с кланом. Однако…       — Но, к сожалению, — голос Сичэня надломился, когда он увидел, как резко Ванцзи вскинул голову, услышав «но», — тебе не будет позволено заниматься его воспитанием…       «Как и нашей матери» тяжелым грузом повисло между ними. Рука, которая все еще гладила уснувшего ребенка, остановилась, вздрогнув от этих слов. Младший Лань тяжело дышал, пытаясь принять то, что Старейшины сделали с ним. Он мог смириться с уединением в доме матери, зная, что боль от этого наказания скоро притупится, но А-Юань был совершенно другим случаем: этого ребенка ему оставил Вэй Ин.

Он — все, что ему оставил Вэй Ин.

      Воспоминания о детстве болезненно отозвались в груди, заставив снова почувствовать то отчаяние, которое овладело им, когда редкие встречи с матерью прекратились навсегда. Его жалкие попытки быть лучшим во всем, чтобы мама снова вернулась к нему, чтобы она снова гордилась им и мягко гладила по голове, слушая об их с братом учебе…       Мысль о том, что малыш Юань пройдет через подобное, болезненно врезалась в разум.       Вэй Ин, которого он не смог спасти, доверил ему ребенка, и теперь он, Ванцзи, не сможет позаботиться и о нем. Холодное «убожество», что так много раз срывалось с его губ, теперь ощутилось совершенно иначе. Словно нашелся, наконец, тот, кому оно предназначалось на самом деле. Глаза наполнились слезами.       — Ванцзи.       Сичэнь аккуратно взял брата за запястье, стараясь привлечь его внимание, но тот по-прежнему сидел неподвижно, словно придавленный к земле своей болью.       — Старейшины позволили мне воспитывать мальчика, пока твое наказание не подойдет к концу. К тому же, тебе будет позволено видеть его в конце каждого лунного месяца.       Ванцзи ничего не ответил на это. Слова брата, которые должны были принести ему хоть немного покоя, ощущались как клинок, который прокручивают внутри свежей раны. Он знал, что брат сможет позаботиться о Юане, но горечь от разлуки все равно разъедала его изнутри. Он не желал бы расстаться с ним даже на день, хотел стать его поддержкой в их ордене, строгом и величественном. Привязанность к этому крошечному созданию, мирно спящему на его постели, была такой сильной, что его сердце, казалось, не могло выдержать подобного.       — Всего три года. Вы все еще будете друг у друга.       Младший Нефрит наконец слегка кивнул. Он никогда не потеряет этого ребенка.

***

      Тишина. Густая тяжелая тишина, которой не было конца. Без посторонних этот дом все так же оставался «тихим», и только поздним вечером, когда солнце над Гусу заходило, тишина растворялась в плаче гуциня. Его скорбная песня отрывками долетала до адептов клана Лань, пронзая их сердца тоской. Ночь за ночью струны величественного инструмента звали только одну душу, но не находили ответа. Хуже тишины были лишь редкие души, отвечавшие на зов.

      Они не были Вэй Ином. И они не знали, где он.

             Сил на медитацию не было. Кисть то и дело норовила выпасть из перебинтованных пальцев, которые с прежним упрямством сжимали ее в попытке переписать раздел «Смирения». Листы, исписанные ровным почерком, лежали на столе бесконечными огромными стопками, словно Старейшины, возвышавшиеся над тем, кто когда-то был гордостью их клана.       Собранный и холодный Лань Ванцзи то и дело глубоко вздыхал, пытаясь прогнать сонливость, но веки его продолжали предательски закрываться.       — Папа!       Младший господин Лань вздрогнул всем телом, услышав радостный голос сына. Он совсем забыл о том, что сегодня Сичэнь приведет Юаня. Сколько времени он уже сидит здесь? Когда успел вновь подойти конец лунного месяца?       — Шум запрещен, Юань, — послышался голос брата следом.       Ванцзи слегка нажал на виски, стараясь хотя бы немного уменьшить головную боль, и встал из-за стола. Буквально через мгновение в цзинши послышался топот детских ног. Счастливое лицо Юаня показалось из-за двери, и тот, увидев отца, издал глухой восхищенный звук. Лань Чжань с трудом сдержал улыбку.       Он присел, раскинув руки в стороны, и позволил ребенку упасть в его объятия. Его мать делала так же в те редкие дни, когда дядя приводил их с братом к ней. Ребенок, аккуратно обнявший его, словно боясь потревожить те раны, что давно зажили, тихо всхлипнул, спрятав лицо у Ванцзи на плече.       Ванцзи нежно погладил ребенка по голове, отмечая, что тот стал выше. Он рос слишком быстро, и это глухой болью отдавалось в сердце Лань Чжаня. Это напоминало ему о том, как долго он не может найти Вэй Ина.       Сичэнь, справившись о его здоровье, вынужден был покинуть их, обремененный обязанностями Главы ордена. Его сердце все так же болело о брате, когда он видел его, похожего на призрак прошлого себя, но в их с дядей силах было лишь молиться, чтобы боль Ванцзи ушла.       — Юань скоро должен пойти в школу, но дядя сказал, что я должен выучить тысячу правил. Юаню не нравится так много писать.       Виноватый взгляд его серых глаз заставил Ванцзи растянуть уголки рта в едва заметной мягкой улыбке. Как ни старался дядя воспитать Юаня образцовым адептом, в его характере все так же проскальзывали те бунтарские черты, что взрастил в нем Вэй Усянь.       — Ты должен стараться, Юань. Тренируй дух, побеждая пороки и нежелание трудиться.       Ребенок на его руках слегка надулся, получив нотации от отца, но вскоре забыл о плохом настроении и принялся показывать новые игрушки, купленные Сичэнем. Ванцзи слабо улыбался сыну, рассказывающему, как проходят его дни без отца. Грусть немного отступала, когда он слушал, как брат учит его сына каллиграфии или о том, что Юань выиграл свой первый бой на игрушечных мечах. Эти короткие встречи отца и сына были пропитаны теплом, которое Лань Чжань старался отдавать ребенку, растущему в их черством ордене.       Мысли о Вэй Ине не оставляли его даже в эти минуты, но вовсе не потому, что он стремился вернуться к поискам пропавшей души, а потому, что он видел в растущем Юане черты Старейшины Илина. Тяжелые вздохи, которые издавал ребенок, когда садился за переписывание правил, маленькие человечки, которых он дорисовывал в углу листа, и даже то, как он слегка тянул гласные, напоминало Ванцзи о том, кого он потерял. Напоминало о Вэй Ине, растягивающим в шутливой манере слова, его рисунки, которые он то и дело оставлял на всех листах, исписанных правилами. Юань унаследовал даже его манеру слегка дуть на мешающуюся прядь, выпадающую из хвоста.       Уставший от игр, Юань аккуратно сложил игрушки в углу комнаты и, тяжело вздохнув, подошел к отцу. Наученный Сичэнем и Старшим учителем Ланем, он тихо сел рядом с Ванцзи, не забывая, что спину нужно держать ровно, и внимательно следил за тем, как из-под кисти появляются аккуратные иероглифы, ровные ряды которых складывались в раздел «Смирение».       Ванцзи придвинул ему полное собрание правил клана Лань и мягко погладил по голове. Умиротворение, что давно было позабыто, вновь нежным теплом разлилось в его груди, когда Юань стал полушепотом читать основополагающие правила их клана. На время гнетущая тишина покинула этот дом.       — Старший учитель зачитывал мне это правило, — маленький пальчик уверенно указал на строку гласившую «Не заводить дружбу с порочными людьми». — Старший учитель велел мне крепко-накрепко запомнить его и водить дружбу лишь с праведными людьми.       Что-то болезненно укололо Ванцзи в самое сердце.       — Но Юань не понял — кто праведен, а кто порочен?       Рука Ванцзи, дрогнув, выпустила кисть, и та, упав на чистые листы, запачкала их каплями туши. Черные брызги заставили Ванцзи вздрогнуть. Они были повсюду: на листах бумаги, на рукавах его ханьфу, даже на коже рук остались темные пятна.       Воздух отдавал гарью и сладковато-гнилостным запахом свежей крови. Вытерев Бичэнь от пятен, Ванцзи вложил его в ножны и, подняв взгляд, увидел Вэй Усяня, стоявшего на краю обрыва. Его лицо, испачканное кровью и черной сажей, казалось бледнее, чем оно было на самом деле, а губы, исказившиеся в уродливой ухмылке, выглядели неестественно. Его глаза, словно стеклянные, не моргая смотрели на землю, усеянную трупами, среди которых были умелые воины и совсем юные адепты. Одежды погибших потеряли свои цвета, став багряно-черными после кровавой резни, развернувшейся в Безночном Городе. Трупы лежали друг на друге, покрывая всю землю, глаза их были устремлены в небеса, затянутые кровавыми облаками. Встретив взгляд Ванцзи, Темный заклинатель так резко прекратил улыбаться, что Второй Нефрит невольно вздрогнул.       — Скажи мне, Лань Чжань, кто среди этих людей праведен, а кто порочен? — голос его дрожал. — Где чёрное и где белое? Могут ли правила твоего ордена ответить на мой вопрос?       — Вэй Ин!       Ванцзи резко подался вперед и протянул руку, чтобы ухватить болезненное видение, но лишь со звоном опрокинул письменные принадлежности. Новая копия «Смирения» была безвозвратно испорчена.       Юань испуганно дернулся, не привыкший к резким движениям. Подумав, что он чем-то разозлил отца, малыш взволнованно нахмурил брови и крепко сжал кулачки, стараясь не заплакать. Старший учитель не позволял ему плакать и нередко наказывал, считая слезы лишь признаком капризности и слабости.       — Юань сказал что-то не так?       Несмотря на все еще гулко бьющееся сердце, Ванцзи вернул лицу привычную непоколебимость и повернулся к взволнованному ребенку.       — Иди ко мне.       Юань нерешительно приблизился, все еще не знавший, чего ему ожидать, и кинул испуганный взгляд на отца. Тот ласково улыбнулся и, слегка наклонившись, обнял Юаня, мягко поглаживая его по волосам.       — Даже мудрейшим не дано знать, кто праведен, а кто порочен. Слушай лишь свое сердце, Юань, оно не обманет.       Когда последние строки колыбельной, отразившись от стен, растаяли, молодой господин Лань прислушался к дыханию сына: тот спал, отвернувшись к окну, и его тихое сопение едва слышалось, сливаясь с тишиной. Тогда Ванцзи, стараясь не разбудить Юаня, укрыл его еще одним одеялом, искренне переживая за слабый организм ребенка, и мягко подоткнул края. Убедившись окончательно, что Юань спит, утомленный прошедшим днем, Второй Нефрит бесшумно подхватил гуцинь, стоявший у стены, и вышел в дальний зал, чтобы снова всю ночь играть Расспрос.       Ненавязчивый аромат дождя и лотосов вновь подарил Ванцзи надежду. Вэй Ин обязательно вернется.