благородный муж

Слышал, что вино в Чэнду И без денег можно раздобыть. Знать бы сколько чаш испить, Чтобы сбить нашедшую тоску.

      Глиняные горшочки тихо лязгнули, когда Ванцзи, подняв половицу, поставил пару новых «Улыбок Императора» в небольшой ряд. Место в тайнике практически закончилось, но Второй Нефрит удовлетворенно вздохнул, глядя на свою работу. Он надеялся, что Вэй Ину понравится.       В кровати тихо заворочался Юань, скинув теплое одеяло и несколько бинтов с со своих пальцев. Струны гуциня оставляли на его коже болезненные мозоли, и лишь благодаря мази, изготовленной по семейному рецепту, боль от них на время отступала, позволяя Юаню вновь вернуться к усердным тренировкам.       Ванцзи, аккуратно склонившись, поправил одеяло и внимательно оглядел сына, ставшего, кажется, совсем взрослым: черты его умиротворенного лица напоминали Лань Чжаню о брате и сестре Вэнь, что долгие годы были рядом со Старейшиной Илина, однако всё чаще сын напоминал ему самого Вэй Ина.       Ванцзи казалось, что он словно навсегда остался в той самой секунде, когда его руки последний раз сжимали темные одежды обезумевшего от горя Вэй Ина. Он видел, как рос и мужал брат, в чьих чертах всё больше был виден отец, видел, как рос сын госпожи Яньли, учил Юаня владению мечом, но сам не чувствовал течения времени. Без Вэй Ина всё поблекло и стало бессмысленным.       Ванцзи аккуратно накрыл сына теплым одеялом и замер на мгновение, рассматривая его лицо: он надеялся, что Юаню снятся мирные сны, полные тепла. Он сделал бы всё, чтобы его сына ни на миг не коснулись ночные кошмары, подобные тем, что видят они с Сичэнем.

***

      Выходить после отбоя было грубым нарушением правил, но Ванцзи это мало волновало. После Вэй Ина правила казались пустыми и бессмысленными. И хотя он старался воспитать Юаня достойным адептом, с каждым днем его одолевали всё более сильные сомнения — правильным ли было это решение? Хотел бы Вэй Ин такой судьбы для их сына?              Собрав дорожную сумку, Ванцзи проверил ножны с Бичэнем, поправил налобную ленту, и, глубоко вздохнув, вышел за дверь цзинши. Раньше он просил брата присмотреть за Юанем, пока его не будет, но теперь их сын был уже достаточно взрослым, чтобы справляться самостоятельно, даже если отец задержится в дороге. У ворот ордена Второго Нефрита окликнул едва слышимый низкий голос.       — Ванцзи?       Лань Цижэнь был не тем человеком, которого Ванцзи ожидал увидеть в неположенное время, однако голос принадлежал именно ему. Фигура Старшего учителя белела в темноте зимней ночи, рукава его одежд тихо шелестели на ветру. Ванцзи поначалу замешкался, не зная, как реагировать на столь странную встречу, но, быстро взяв себя в руки, поклонился старшему.       — Дядя.       — Я заметил, что ты покинул покои, и пришел, чтобы узнать причину. Я верю, что ты не нарушил бы правила просто так, хоть и знаю, что они для тебя мало что значат в последнее время.       Ванцзи неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя себя непослушным ребенком, пойманным на баловстве. Голос Цижэня, не потерявший своей твердости с годами, звучал строго, но без упрека. В конце концов, он знал, что подобное давно не действовало на младшего племянника.       — Мне надо покинуть ненадолго орден, но я надеюсь вернуться к пробуждению других адептов.       Брови Цижэня нахмурились. Он задумчиво погладил бороду, темневшую на фоне белоснежных одежд, и обвел Ванцзи нечитаемым взглядом.       — И куда же ты направляешься в столь поздний час? Разве это не может подождать?       Грудь Ванцзи снова прорезало болью. Могут ли мертвые подождать? Несомненно. Ванцзи не может.       — Я направляюсь в Безночный город. Сегодня семь лет как… — «исчез Вэй Ин» замерло на кончике языка. Ванцзи почувствовал, что к горлу подкатила тошнота. — Семь лет со дня битвы.       — Но тела наших адептов привезли и захоронили в ордене. Тебе незачем отправляться так далеко.       Губы Ванцзи едва заметно дрогнули. Неужели дядя думает, что ему есть дело до тех адептов, что погибли в битве в Безночном городе? Тех, чьи мечи и стрелы были направлены на Вэй Ина, который лишь пытался защитить настоящую семью Юаня?       — Я отправляюсь к тем, чью память некому почтить. К тем, чьи тела не были достойно преданы земле, к тем, чьи жизни были вероломно отняты.       — Ты говоришь о людях Цишань Вэнь? Тех беглецах, что помогали Вэй Усяню?       Презрение, просочившееся в слова дяди, остро отозвалось в груди Ванцзи. Он так долго ограждал себя от общения с кем-либо, кроме Юаня и Сичэня, что забыл о том, как жестоки могут быть чужие языки. Из глубины его сердца начали подниматься ненависть и разочарование.       — Я говорю о тех, кто был семьей Юаня — адепта этого ордена, моего сына, — Ванцзи поднял на дядю взгляд золотистых глаз. — Твоего внука, в конце концов.       На лице старшего Ланя отразились разочарование и усталость. Он продолжал поглаживать темную бороду, не находясь с ответом, но Ванцзи, не желавший больше ничего слышать, поспешно поклонился и прошел мимо. Его глаза защипало от подступающих слёз, но он упорно шел прочь от родного ордена.       Сердце Ванцзи болезненно ныло, напоминая ему детские годы, когда никто, казалось, не мог разделить его всепоглощающую боль от потери матери. В те годы злые языки говорили лишь о том, что «та порочная женщина» умерла, но никто не вспоминал о ней, как о матери, не вспоминал о двух ее маленьких детях, брошенных собственным отцом на попечение дяди.              Спустившись с горы, Ванцзи привычным движением вынул Бичэнь из ножен и легко поднялся на нём в воздух. Холодный зимний ветер неприятно обдувал со всех сторон, но Ванцзи его словно не чувствовал. Казалось, холод был внутри него самого. Бесконечная ледяная пустыня.       Пейзажи быстро сменяли друг друга, едва различимые в ночной темноте. В некоторых деревнях был виден свет в домах. Далеко на горизонте ярким пятном горела Башня Золотого Карпа. Фонари, украшавшие резиденцию клана Цзинь, горели день и ночь, и Ванцзи подумалось, что Ланлинь стал новым Безночным городом. Мысль эта была недостойной, но какая-то часть самого Ванцзи не могла сопротивляться той ненависти, что он испытывал к Великим Орденам со дня Кровавой резни.       В ночной тишине не было ничего, что помогло бы Ванцзи отвлечься от тяжелых мыслей. Место, куда он направлялся, было наполнено сожалениями и тоской, и каждый раз, когда нога Второго Нефрита ступала на эту землю, его сердце разрывалось от боли. Воздух в том месте был густым и тяжелым. Запах гари и разложения въелся в сухие ветви деревьев, растущих на Илине, заполнив гору тлетворными ароматами.       Аккуратно спрыгнув с Бичэня на жесткую темную траву, Ванцзи медленно оглянулся, едва различая в темноте давно знакомую местность. Покосившиеся со временем постройки слабо вырисовывались темными силуэтами, чуть подальше росли сорняки на делянке, где раньше выращивали дайкон. Второй Нефрит прошел мимо заброшенного огорода и постройки, что служила домом для брата и сестры Вэнь и, протянув руку, нащупал веревку, тянувшуюся от крыши к крыше. Через пару мгновений на горе Луаньцзан загорелся один их тех фонариков, что Вэни развесили для Усяня много лет назад. Почти все из них были уничтожены адептами Великих орденов в ночь, когда они вломились сюда, чтобы перерезать оставшихся носителей ненавистного имени, но некоторые, те, что были подальше от центра поселения, все еще оставались там, никем не тронутые. Ванцзи задумчиво провел пальцами по шершавой поверхности одного из фонариков, который он не стал зажигать, и представил, как Усянь, улыбаясь, рассматривал этот небольшой подарок от людей, которых он защищал до последнего вздоха. Ванцзи внезапно подумалось, что эти фонарики мог вешать совсем еще крохотный Юань, сидя на руках своего дяди, бабушки или другого члена его семьи. А теперь они все, как и эти фонарики, лежали в земле. Никем не похороненные и забытые.       Горячая слеза внезапно прокатилась по щеке Лань Чжаня, исчезая за воротом ханьфу. Белые одежды клана Лань, похожие на похоронные облачения, резко выделялись во мраке этой горы, ставшей семейным склепом. Мертвую тишину не нарушало даже дуновения ветра. Второй Нефрит едва заметно вздрогнул, чувствуя себя совершенно чуждым этому месту. Всё же люди его ордена были среди тех, кто отобрал у Юаня и Усяня их семью. Среди тех, кто отбирал невинные жизни, считая себя достойными вершить суд. Решать, кто праведен, а кто порочен. «Порочная женщина», «порочный Вэй Усянь», «не заводить дружбу с порочными людьми», — чужие слова назойливыми насекомыми заполонили мысли и въелись в разум, и как бы Ванцзи ни старался не думать об этом, чтобы сохранить душевное равновесие и контроль, они возвращались вновь и вновь. Ванцзи от отчаяния вцепился в собственные волосы.       Земли Илина всегда терзали душевные раны Ванцзи. Он едва ли был в силах войти в покосившиеся дома, зная, что может найти там пятна чужой крови. Кровавые картины, что он застал здесь семь лет назад, порой возвращались к нему в ночных кошмарах. Когда он в бреду искал Усяня в этом поселении, он видел тела Вэней, чувствовал застывшие в воздухе ужас и скорбь. Темная ци этого места душила его, но он всё же возвращался год за годом, чтобы почтить память этих людей. Отбыв свое наказание в тихом доме, он захоронил найденные им останки и написал пару именных табличек, помня тех, с кем Усянь его познакомил в тот единственный раз, что он поднимался в их поселение. Имена других людей он искал в архивах клана и, вернувшись позже, сделал таблички и для них.       Блеклый свет нескольких фонариков помог Ванцзи найти место, что служило алтарем для поминания мертвых. Маленькие глиняные таблички, на которых Ванцзи вывел имена со всем присущим ему изяществом, ничем не уступали дорогим нефритовым и костяным табличкам на алтарях Великих Орденов. Взгляд, затуманенный слезами, едва различал надписи, но Ванцзи и так знал имя каждого, за кого будет молиться этой ночью. Вынув из легкой дорожной сумки несколько палочек благовоний и ритуальные деньги, Ванцзи немного замешкался. Об аккуратно замотанные миски с ритуальной едой звонко ударился горшочек «Улыбки Императора», нарушая тишину на горе. Упорно смахивая жгучие слезы, Второй Нефрит расставил принесенные вещи на свои места, сжег немного денег чуть поодаль от алтаря, чтобы умилостивить духов горы, которые могли нарушить покой молитвы, и, вернувшись, зажег несколько палочек благовоний.       Горькое чувство потери продолжало разъедать Второго Нефрита изнутри. В тишине время текло медленно, темнота давила на плечи, и когда фонарик, зажженный Ванцзи, потух, оставив едва заметный огонек догоравших благовоний единственным источником света, Ванцзи неожиданно для себя всхлипнул. Спустя мгновение надрывный плач снова вырвался из горла, заставляя грудь болезненно сжаться. Он не плакал, казалось, с того дня, когда потерял мать. Тогда его выдержка была слаба и он едва мог сдерживать громкие рыдания, пряча лицо на плече у брата, плачущего, как и он сам. Скорбеть по недостойной женщине было запрещено Старейшинами, но Лань Цижэнь, понимая, что боль от потери родителя не сможет уйти просто так, позволил двум племянникам оплакивать мать, закрывшись в комнате, на дверях которой был талисман, заглушающий звуки. И теперь этот человек, заменивший ему когда-то отца, стал одним из самых далеких людей на земле.       Знакомое чувство потери, жгучее и острое, овладело его разумом, когда он, зажав рот ладонью, склонился перед алтарем. Ритуальные деньги, лежавшие рядом, служили напоминанием о том, что Ванцзи еще не закончил с обрядом поминания усопших. Ванцзи знал, что он не должен поддаться своей слабости и оставить ритуал незаконченным, но бесконечные слезы не давали ему продохнуть. Далеко на горизонте в черные краски неба добавились темно-синие, до рассвета оставалась всего пара часов. Подавив в себе рыдания на несколько мгновений, Ванцзи схватил деньги, желая сжечь немного для Вэней, как те внезапно воспламенились, едва коснувшись его руки. Золотое ядро, терзаемое болью, едва ли было способно контролировать всплески энергии. Белый пепел тихо осел на землю. Лань Чжань замер, потрясенный собственным отсутствием контроля.       — Простите, — тело, онемевшее после слез и холода, слушалось плохо, но Ванцзи нашел силы сделать земной поклон покойным Вэням. — Простите, что прихожу так редко. Обещаю, что я забочусь о Юане и слежу, чтобы он ни в чём не нуждался. Простите.       Этой ночью гора Илин принесла ему больше боли, чем обычно. Тоска, рожденная в разлуке с Вэй Ином, тяжелым камнем придавливала его к земле. Чувствовавший себя непривычно измотанным и разбитым, Ванцзи не находил сил взмыть на мече в небо и отправиться в родной орден. Черная и сухая трава цеплялась за полы его ханьфу, пока он медленно спускался с горы. Полный горшочек «Улыбки Императора» соблазнительно позвякивал, когда дорожная сумка ударялась об ножны, но Ванцзи старался игнорировать этот звук. Разве может человек, носящий титул «благородного мужа», пить алкоголь ранним утром? Пить, не разделяя трапезу со старшими или с гостями, а у подножья горы, на которой молился половину ночи? Ванцзи глубоко вздохнул и продолжил путь вниз, продолжая игнорировать вино.       В самом низу горы что-то более крепкое, чем трава, зацепилось за его ногу, заставив заклинателя остановиться. В предрассветных сумерках предмет был едва различим, и Ванцзи пришлось присесть, чтобы аккуратно отцепить его от своих одежд. Гладкая поверхность, похожая на тело флейты, заставила сердце Второго Нефрита забиться быстрее. Могла ли это быть Чэньцин, потерянная Вэй Ином? Значило ли это, что он мог быть рядом? Пальцы Ванцзи впились в находку, судорожно сжимая ее. Аккуратно выпутав предмет из густой травы, Ванцзи потянул его на себя и прикусил губу от досады. Золотые глаза закрылись, не давая непрошеным слезам вновь показаться на лице. Едкое разочарование впилось в плечи и щеки, заставляя ощутить во рту металлический привкус.       Предметом в траве оказалась детская вертушка, которую Ванцзи хотел было откинуть в сторону, поняв, что она не являлась флейтой, но внезапно он понял, что принадлежать та могла одному-единственному ребенку, кто был на Луаньцзане в том возрасте, чтобы забавляться с подобным, — Юаню. Призрачное тепло коснулось сердца Второго Нефрита, и он, бережно обмотав находку, сложил ее в дорожную сумку. Пусть Юань уже и был почти совсем взрослым, Ванцзи чувствовал, что ни за что не оставит безделушку на Илин.       В утреннем полумраке он и не заметил, что на горе был еще один заклинатель, сгибавшийся под тяжестью боли. В тишине мертвой горы едва слышно потрескивал Цзыдянь.

***

      Лавка в Цайи, в которую Ванцзи нередко наведывался, встретила его приятным ароматом еды и улыбкой пожилой хозяйки. Женщина помнила всех своих посетителей и любила рассказывать истории о них. Ванцзи порой приходил послушать их, зная, что некоторые из них были о Вэй Усяне, который приехал на обучение в Гусу. Зная, что Вэй Ин живет в памяти других людей не как Старейшина Илина, а как жизнерадостный и бойкий юноша, Ванцзи чувствовал себя легче. Как будто не только они с Юанем ждали его возвращения.       — Молодому господину будет угодно выпить?       Ванцзи поприветствовал госпожу поклоном и вежливо отказался от выпивки. И хотя разум всё ещё возвращался к горшочку вина в сумке, он, в любом случае, предпочел бы для начала отведать еды. Пресный рис, паровая булочка и пара ягод локвы заставили его почувствовать себя гораздо лучше. Солнце уже слабо вырисовывалось за горизонтом, но Ванцзи знал, что до пробуждения ордена еще есть время. Ночная тоска не прошла до конца, но слегка отступила, позволяя теплому чувству радости прокрасться в душу Лань Чжаня, думавшего о возвращении в их с Юанем дом. Он знал, что через пару месяцев Юань отправится жить в отдельное цзинши, которое разделит с другими одногодками, и от того старался сохранить в сердце больше моментов, когда они с Юанем были вместе.       Постепенно в помещении прибывало людей, заходящих за утренней едой после ночных работ. Ванцзи, не вслушиваясь в их разговоры, потянулся к свертку с вертушкой. Наверняка то была игрушка, которую Лань Чжань купил маленькому Юаню в их первую встречу. Слабая улыбка коснулась губ Второго Нефрита, когда он подумал о том, сколь долгая и трагичная история была спрятана за этой неприметной игрушкой. Мог ли он семь лет назад подумать, что дешевая рыночная игрушка, которую он купил сыну Вэй Усяня, станет осколком столь болезненного прошлого, в которое он будет желать вернуться всеми силами.       Маленькая игрушка была потрепана и не похожа на ту яркую вертушку, которую Юань радостно показывал ему за их скромным обедом, где были лишь они трое. Замерший воздух на горе Илин не позволил ей стать совсем прахом, отчего затертый узор еще был слегка узнаваем. Ванцзи аккуратно подул на нее, наблюдая за тем, как игрушка пришла в действие, когда внезапно его внимание привлекла шероховатость на древке. Осторожно развернув игрушку, Второй Нефрит вздрогнул. Вздох застрял в горле.       На обратной стороне древка было аккуратно вырезано небольшое послание и что-то напоминающее улыбающееся лицо. Неровные насечки гласили «Игрушка Юаня». И даже в этих пляшущих насечках, Ванцзи легко узнал почерк Вэй Ина. Его пальцы аккуратно огладили шероховатую поверхность деревянной игрушки. Он представил Вэй Ина, усердно трудящегося над надписью, чтобы порадовать маленького Юаня, и губы сами по себе растянулись в непривычной улыбке. Мысли о том, что его пальцы касаются той же вещицы, что и руки Вэй Ина, заставили жар прилить к лицу. Ванцзи на мгновение показалось, что он ведет себя как одержимый безумец, поглаживая детскую игрушку, на которой вряд ли остался даже фантомный след чужого прикосновения. Но эта иллюзия была так заманчива, что он снова огладил древко, старательно вглядываясь в пометку из прошлого. Неровное лицо, высеченное рядом, было точно таким же, как и лица человечков, что Юань выводил на бумаге, будучи младше. В глубине души Ванцзи всегда знал, что в Юане было гораздо больше от Вэй Ина, чем он мог себе представить, но теперь, увидев своими глазами подтверждение, он почувствовал, что что-то, сломавшееся в нём много лет назад, снова закровоточило как открытая рана.       «Улыбка Императора» незаметно оказалась на столе, поблескивая в утренних лучах солнца. Ванцзи внимательно посмотрел на горшочек, оглядел закуски, принесенные хозяйкой, и внезапно подумал, что Вэй Ин наверняка тоже был здесь много раз. Пробуя эти закуски, запивая их вином. Может, он сидел на этом месте, глядя из окна на просыпающийся городок, шутил с хозяйкой, общался с местными.       Вино в его чарке едва пахло алкоголем, но Ванцзи, не привыкший к чему-либо крепче традиционного чая, слегка дернулся, учуяв аромат. Он помнил, что такой же аромат разнесся по той крыше, где они с Вэй Ином столкнулись в их первую встречу. Вид разбитого горшочка с напитком не на шутку расстроил Вэй Усяня, накинувшегося на Ванцзи с обвинениями. И хотя правда и была на стороне юного Ланя, молодой господин Вэй еще долго дулся на него.       Глубоко вздохнув, Ванцзи попытался было выпить налитое вино разом, как вдруг закашлялся от терпкого вкуса, обжегшего горло. Как Вэй Ину удавалось пить этот напиток словно воду? Пытаясь вздохнуть, Второй Нефрит не сразу заметил обеспокоенную хозяйку, протягивающую ему немного воды.       — Молодые господа в наше время совсем не умеют пить алкоголь. Делайте небольшие глотки и наслаждайтесь вкусом напитка. Нет нужды пить быстро, если не хотите опьянеть.       — Прошу прощения. Я впервые пробую алкоголь, — признался он, чувствуя, как жар поднялся от щек к ушам.       Глаза хозяйки смотрели на него с искренним беспокойством, но Ванцзи отчего-то почувствовал сильный стыд. Жгучее тепло распространилось от живота по всему телу, даря непривычное чувство легкости. Женщина покачала головой, глядя на разомлевшего заклинателя, и удалилась, услышав просьбы других посетителей.              — Тебе нравилось подобное? — едва слышно пробормотал Ванцзи, чувствуя, что мысли понеслись в беспорядке. Вэй Ину нравился алкоголь? Нравился ли Вэй Ину Ванцзи? Почему Вэй Ин оставил его?       — Вэй Ин… — Он хотел было сказать что-то еще, как внезапно голова его закружилась и со стуком упала на стол. Второй Нефрит уснул.

***

      Сичэнь не сразу различил силуэт брата в утреннем тумане. Ванцзи, который обычно вышагивал как небожитель, этим утром плелся подобно лютому мертвецу, прижимая к груди странный сосуд.       — Ванцзи!       Оклик Сичэня остался без внимания. Ванцзи упорно переставлял ноги, направляясь к семейному архиву клана, и не обращал внимания на недоуменные лица редких адептов, несущих утренний дозор, и взволнованные оклики брата. В голове болезненно билась мысль о Вэй Ине, о памяти, что осталась о нём. Глаза жгло от пролитых слез, и Второй Нефрит лишь крепче прижимал к себе пустой сосуд «Улыбки Императора».       Помещение архива встретило его тишиной и едва заметным запахом дерева. Ванцзи знал, что доверенные адепты проводят здесь немало времени, всё еще занимаясь восстановлением древних рукописей, сгоревших во время Аннигиляции Солнца, но сам он почти не заходил сюда. Несмотря на свой статус второго молодого господина Лань, он старался избегать мест, где можно было столкнуться с другими членами клана, в чьих тихих голосах и смиренных позах сквозило презрение. Многие знали о том, что Ванцзи был наказан, но мало кто говорил о причине, по которой это произошло. Сичэнь сделал многое, чтобы злые языки не тронули брата, но он был не всесилен.              — Ванцзи! Что ты здесь делаешь в такой час? — взволнованный голос главы клана показался Ванцзи слишком громким в тишине архива.       — Ты знал, что на Луаньцзан были лишь старики и дети? Что Вэй Ин никогда не собирал там бывших воинов и не был опасен для Четырех кланов?       — Ванцзи, ты пьян?       Искреннее беспокойство, написанное на лице Сичэня, заставило Ванцзи поморщиться. Он не хотел жалости, не хотел лживых обещаний. Ванцзи хотел ответов.       — Ты знал или нет? Знал, что Вэй Ин не был опасен орденам?       — Он убил молодого господина Цзинь, брата Гуанъяо.       — Вы убили стариков и детей. Зарезали безоружных, но обвиняете Вэй Ина, попавшего в засаду на Цюнци?       Ванцзи и сам толком не понимал, отчего эта клокочущая ярость проснулась только сейчас. Он не раз был в Илине, всегда знал, что осада Луаньцзан была темным тлетворным пятном на репутации их ордена, но отчего-то именно сейчас он почувствовал омерзение и злость. Сильные руки брата, поддерживающие сейчас его непослушное тело, были теми же руками, что обнимали его в детстве, но тени, пляшущие на светлой коже, были похожи на пятна крови. Эти руки семь лет назад сжимали рукоять Шоюэ, лишая жизни тех, кого любил Вэй Ин. В руках нетрезвого Ванцзи всё еще было достаточно сил, чтобы отпихнуть брата, продолжавшего упорно молчать.       — Почему ты ничего не отвечаешь? Разве Орденам не было известно о том, кто был на горе?       Сичэнь ошеломленно смотрел на Ванцзи, который впервые за всю жизнь встал против него. В золотистых глазах Второго Нефрита было столько неприкрытой ярости, что Сичэнь почувствовал себя до омерзения беспомощным. Что он мог сказать ему? Мог ли он признаться брату, что клан Цзинь убил Вэней еще до начала битвы в Безночном городе? Что люди, спрятанные молодым господином Вэем, пошли за братом и сестрой Вэнь и разделили такую же судьбу? Что Сичэнь не знал, каким чудом остался жив Юань, и не знал, Вэй Усянь ли спас его или чьё-то любящее сердце, знавшее, что весь орден Вэнь идет на верную смерть? Сичэнь стыдливо опустил глаза.       Ванцзи упал на колени, из его груди вырывались едва слышные стоны. Он помнил, что на горе был не только крохотный Юань, но и дети постарше, те, что помогали старикам, те, кого Вэй Ин учил владеть мечом, пусть вместо оружия дети и сжимали сухие ветки. Помнил, что Вэй Ин, совершенно чужой, окутанный кислым запахом тьмы и разложения, ласково трепал их по макушкам и улыбался, заслышав их голоса. Когда родной орден стал символом жестокости? Преемником ужаса, что творил клан Вэнь, вторгаясь по ночам и убивая беззащитных?       — Я хочу остаться один.       — Я отведу тебя в твои покои.       Ванцзи неожиданно вскочил на ноги и бросился вглубь павильона. Ярость клокотала у него в крови. Проклятые правила, проклятая мудрость, высокомерие, всё то, что так злило Вэй Ина, когда Лань Чжань звал его в Гусу, внезапно открылось взгляду самого Ванцзи. Его белые одежды зашелестели в отдалении, и Сичэнь услышал шаги на лестнице. Ванцзи спускался в запертое хранилище.       — Ванцзи, вернись!       Братское сердце беспокойно заколотилось. Ванцзи был не в себе, и никто не знал, что взбрело ему в голову. Сичэнь бросился к лестнице и услышал шум внизу, словно кто-то крушил хранилище. Сквозь грохот был слышен надрывный плач:       — Где? Где его вещи? Вы убили его! Вы убили Вэй Ина… Вы забрали его у меня…       Сичэнь сбежал по лестнице, наплевав на правила ордена. Тревога захватила всё его сознание. Ванцзи никогда не был таким, и Сичэнь не знал, что делать теперь, когда беда пришла. Младший Лань сидел, сжавшись, у полок с древними талисманами и военными трофеями и, тихо плача, сжимал в руках тавро ордена Вэнь. Сичэнь не мог понять, почему из всех вещей брат выбрал эту, но интуиция говорила ему, что Ванцзи еще не пришел в себя.       — Она поставила ему клеймо. В Пещере Черепахи-губительницы она поставила ему клеймо, уродливое Вэньское солнце на его коже. Он знал, что будет больно, но закрыл собой Мянь-Мянь. Вэй Ин был хорошим, — голос Второго Нефрита ломался от рыданий, но он упорно продолжал: — Он был лучшим. А вы его убили. Не оставили ему и шанса.       Сичэню нечего было возразить. Отчасти из-за того, что Ванцзи не стал бы слушать его доводы, отчасти из-за того, что он и сам терзался виной, вспоминая Вэй Усяня и то, как все они — адепты великих орденов — смотрели за его падением и никто не помог. Что могло оправдать их безразличие? То, как все они отвернулись от подростка, пытавшегося бороться за свою правду, а затем обратили против него свои мечи, было ужасным преступлением.       Вид младшего брата, рыдающего над тавром с символом ненавистного клана, что давно был стерт с лица земли, заставил чувство вины в его душе разрастись еще сильнее. Любовь Ванцзи к молодому господину Вэю была болезненной и пугающей, и Сичэнь хотел верить, что рано или поздно боль от потери утихнет и Ванцзи продолжит жить без этих чувств. Но, глядя на то, с каким рвением младший господин Лань стремился защитить всё, что было хоть немного связано со Старейшиной Илина, он понимал, что этому не дано случиться. Правы ли были слухи, говоря, что наследники клана Лань повторят судьбу своих родителей? Останутся с разбитыми сердцами и поломанными судьбами?       В тихом помещении раздался судорожный вздох. В воздухе неприятно запахло жженой плотью. Сичэнь вскинул голову, и его глаза в ужасе расширились. Он едва мог сдержать крик ужаса, кинувшись к брату, в чьих руках краснело раскаленное тавро.       — Нет, нет, нет, Ванцзи, отдай. Отпусти, Ванцзи! Ванцзи!       Горячий металл обжигал пальцы Сичэня, когда он хватался за тавро, пытаясь отобрать его у брата. Кожа на груди Ванцзи шипела и темнела, запах горелого забивался в ноздри, но Второй Нефрит упрямо прижимал тавро, вкладывая всё больше духовных сил. Сичэнь кричал за них двоих. Ванцзи сошел с ума. Он даст металлу прожечь кожу, даст ему дойти до ребер и до бешено колотящегося сердца. Пальцы Сичэня едва чувствовали кожу под ними, опаленные жаром металла, но он продолжал упорно отцеплять его от младшего брата.       — Ванцзи! Отпусти, умоляю, Ванцзи! Ванцзи!       Хватка на тавре стала слабее, металл начал остывать. Глаза Ванцзи закрылись, и он упал в руки брата, едва соображающего от страха. На несколько мгновений всё затихло. В тишине хранилища раздавался лишь тихий плач Сичэня. Страшно было видеть, как его младший брат пытается навредить себе, но хуже было знать, что виновен в этом один человек.

      Тот, кто не дал ему спрятать в Гусу самое ценное.