Непостижимость

      Слово «солнце» было зеленым и немного пульсировало, слово «мама» было графитно-серым, мягким и чуть пушистым, а от слова «асфальт» пахло молодой травой. Раиса смотрела, как забавно переплетаются между собой лиловый звук ветра и светло-светло-рыжий шелест травы, ловила на язык снежинки, которые на вкус были как нота «фа», и смеялась.       Папа водил ее к врачу. Врач говорил, что все в порядке, это уже не пройдет, потому что какие-то-там части мозга слишком сильно — и неправильно — срослись между собой, и что ей придется контролировать свое восприятие всю жизнь.       Раиса не понимала, о чем он говорил. Это же было так красиво — когда слова и звуки вспышками фейерверков и акварельными пятнышками переплетались между собой, оставляя привкус талой воды и почему-то песочного печенья, которое мама заворачивала с собой в фиолетово-сахарную бумагу, а еще это было так просто и понятно, что она никак не могла смириться со слепотой окружающих.       Сколько будет дважды два? Оранжевый с легкой мятной ноткой и запахом арбуза.       Какое расстояние от их ласкового Анора до холодной-холодной, немного похожей на восьмерку своим звоном морской волны Исиль? Серый-серый, почти стальной, и чуть пахнущий мокрой пылью.       А иссиня-черный — это бесконечность, и на вкус почему-то почти не ощущается, только горечью на языке немножко и солью на губах. Как если долго плакать и устать от плача так, что даже слезы уже не текут, остаются соленым и горьковато-грустным. Она знала — это цвет, который остается внутри, когда кончаются все остальные, и когда уйдет синева, когда останется только чисто-черный, как белый, из которого вычли все остальные цвета, кончится и то, что когда-то называли человеческой душой.       У нее, наверное, была душа. Ведь была же? Смешная такая, щекоталась внутри все время, когда Раисе хотелось петь и танцевать, и когда она краски брала или голопланшет — тоже. Смеялась тихо, подсказывала, каким цветом надо правильно нарисовать слово «слон», чтобы точно было понятно, что этот слон — земной, а этот, совсем рядом — баджорский.       А папа ругался. Говорил, что ей нельзя долго с красками, что от этого голова заболит, и становился каким-то странно-красным, как если бы смешали семь и соленые грибы. Она не знала, как объяснить, что с красками ей становится легче, что так получается выразить неправильные слова, которых не было на самом деле в языке.       «Земля» была голубовато-бело-зеленой, но пахла неправильно и резко, а у правильно пахнущего Ромула было неприятное свечение, и Раиса пыталась нарисовать их, чтобы показать, но никак не выходило. Папа видел только краски, а не то, что она пыталась показать.       Мама молчала. Мама улыбалась и тенью скользила куда-то мимо, как будто и не было ее вовсе. Папа говорил, что это из-за какой-то болезни, которую не умеют лечить на самом деле, только подавлять, а она все равно растет где-то внутри человека и ест его.       Как черный цвет.       И Раиса пыталась нарисовать тот цвет, который должен был зазвучать, чтобы мама очнулась. Как давно-недавно, когда она была совсем маленькой, и мама показывала ей, какого цвета это огромное-огромное небо.       Графитно-серый выцветал, становясь все темнее и темнее.

***

      Они познакомились в «Звездочетах». Дурацкая игра, но помогала занять время, коротая долгие ожидания в университете и на кораблях за составлением созвездий разных планет. Однажды разговорились как-то с соперницей, а там и до обычного общения дошло; никаких контактов — только имена, чтобы было проще друг друга узнавать.       Алика рассказывала ей о звездах. О том, как они поют разными голосами, о том, как спектр звезды можно прочитать не только по распечаткам из астрометрической, но и по ее запаху и неповторимому звучанию, о том, как при угасании они становятся похожими на увядшие цветы. Рассказывала о кометах, о танцах пульсаров, о том, как она летает — когда была не занята, наверное.       Раиса слушала и отвечала. Теплый рыженький Анор касался губами ее макушки, шелестя осенней листвой, и холодная Исиль казалась отражением в замерзшей воде ручейка, из которого в детстве можно было пить сладкую-сладкую воду; иногда ей казалось, что она понимает, о чем говорит Алика, потому что голоса звезд — это как звуки цвета, только немножко по-другому.       Рисовала. Земной Индеец поднимал вверх корианский Арбалет, чтобы выстрелить в аведенскую Волчицу или добыть себе ромульского Ворона, а совсем рядом вздымались копыта навсиканского Жеребца, готового в любой момент сорваться в бег по Млечному Пути до самых Магеллановых Облаков; Алика, которой она то и дело отправляла голофото картин, улыбалась и просила не переставать творить.       Папа больше не ругался. Папы больше не было, как и мамы — был почти чужой домик, где она ночевала, когда возвращалась на планету из университета на Исили. Комнату, выкрашенную в графитный, она старалась не открывать лишний раз, оставив себе перекрашенную в нежно-зеленый, как чай с листьями имбарской медуницы, единственного растения, которое экспортировали с этой планеты.       В системе Анор жизнь текла спокойно и размеренно, и когда Алика рассказывала ей, как бывает весело пилотировать корабль при нестабильной воронке варпа, Раисе казалось, что это все происходит где-то очень и очень далеко; там, за десятки и сотни световых лет, была какая-то другая, неведомая ей жизнь.       А потом Алика пропала. Не вышла на связь, не перенесла дату, просто пропала, словно ее слизнула огромным языком неповоротливая и сонная муданжская Корова. Слизнула, не заметив этого, и прошла куда-то дальше, к галактике Андромеды, к далекому Волопасу или Фениксу, откуда не возвращались. Никогда не возвращались.       Раиса доставала иссиня-черную краску и рисовала слово «прощание».

***

      Ее называли гениальной. Называли «матерью нового искусства». Называли «единственной прозревшей среди слепых».       Раиса улыбалась и подбирала освещение к каждой из своих картин, чтобы цвета были правильные. Вот оливой поднималась вверх надежда, сплетающаяся с искристо-лиловой верой, вот медленно гарцевали по пахнущему лимонами пурпурному лугу серые олени, вот исчезал в иссиня-черной разверстой ране варпа пронзительно-мятный росчерк тонкого силуэта Алики, так и оставшейся безликими символами на экране.       И на каждой новой выставке она повторяла — если кто-то знает, о чем поют звезды, значит, он знает, что значит черный цвет. Но Алики не было. Ни в первый год, ни в пятый, ни через десять лет. А звезды все еще пели, она слышала это, и кто-то стучался по утрам ей в окно невесомой дробью лучей Анора, и кто-то смеялся так тихо, что нельзя было разобрать голоса.       Раиса привыкала не слышать цвета и не чуять звуки, разбирала на кусочки себя, вырисовывая каждый так нежно и ласково, словно вынашивала желанное дитя. Ложились на холст теплые охряные мазки воспоминаний, смешиваясь с сапфировой светлой тоской, и на самых кончиках пальцев оставалось обещание не бросать краски.       Она не понимала, почему не может забыть всего лишь странную собеседницу из дурацкой игры. Не понимала, почему ее называют гениальной. Никак не могла привыкнуть к тому, что старый домик давно был продан, а в новом не было комнаты, выкрашенной в графитно-серый, и черной комнаты тоже — не было.       Была картина, так никому и не проданная, безымянная, на которой осталась вся ее печаль, не нашедшая выхода в явь.       «Иссиня-черный», называли ее критики.       «Алика», шепотом повторяла Раиса каждый раз. У этой картины было имя только для нее, оно было настолько же тайным, насколько бывают тайными самые важные детские секреты или глупые тайны, которые никому, в общем-то, и не нужны, но оно было важным.       О чем пели звезды?       За день до того, как раствориться в этой полной звука пустоте, Алика сказала, что они поют о свободе.       А для Раисы они больше не пели.       Только Анор, стучавшийся в окно, да Исиль с ее переливами колокольчиков.       И тишина была оглушительно-громкой, громче, чем вся музыка мира.