Это судьба или проклятие?

Первый раз в жизни дождь не приносил мне радости: запахи прибитой к земле пыли и мокрого асфальта заставляли тяжело дышать, а мелодия капель воды, звонко бьющихся в стекло, больше не звучала успокаивающе, а, скорее, нагнетала обстановку. Мутный, сероватый, пропахший сыростью и медикаментами коридор тоже не внушал оптимизма. Этот запах больницы, запах скорби, боли и надежды заставлял меня реже дышать. Спутанные, темные, мрачные мысли, словно туманом, застилали мой рассудок. «Черт...» - глухо радовалось в моей голове. Мокрые и запутанные волосы прилипали к влажному от дождя лицу. Меня бил озноб от дождя, а, может, от нервов. Врачи не появлялись уже больше часа. Что произошло с Юлей? На этот вопрос передо мной лишь разводили руками. Я присела в кресло и закрыла глаза холодными, озябшими до костей руками. Теплое дыхание нарушило мой покой, с огромной силой меня притянуло к себе что-то необыкновенно теплое и приятное. Разомкнув веки, вместо четкого изображения увидела лишь полукруги перед глазами: яркие цветные круги - один больше, другой меньше - красный, фиолетовый, зеленый. Чьи-то пальцы, крепко сжали мое плечо и буквально притащили мое тело другому теплому телу. По моему лицу катились слезы - не люблю больницы. Здесь погибло слишком много родных. Резкий кашель перебил очередную волну паники. - Вы родственник Юлили Митоновой? - спросил седоволосый мужчина, его холодные расчетливые глаза скользили по медицинской карточке. - Что с ней? - Все хорошо, просто недосып и нервное истощение, - словно камень с души: она не больна, просто устала, жутко устала, но здоровью ничего не грозит. - У нас... - начал осторожно доктор, - мало мест, не могли бы вы забрать ее? - Да, конечно, - спокойно, с каким-то дворянским величием ответим Антон. За окном такси хаотично мерцали, появлялись и исчезали огоньки ночного города. Холодный ветерок дул в лицо, а я гуляла по коридорам своих воспоминаний. Одно событие сменяло другое, пока я не наткнулась на давно забытую, запечатанную семью замками дверь о моем прошлом, о прошлом моей семьи - за ней хранились чудесные воспоминания маминых рук, ее улыбки. Сейчас, по прошествии многих годов, воспоминания потускнели, стали лишь фрагментами, кусочками, обрывками, ничтожными пазлами в огромной картине. Её нежная улыбка и руки, пахнущие лавандой – обрывки. Ах, как больно, как сильно сжалось сердце. Разве не абсурдно, что от хороших воспоминаний мне так плохо? Да, печально, больно, очень больно от того, что это не вернуть, больно от того, что не повторится. Мне мало, мало, ничтожно мало... Внутри меня бушевала буря мыслей, обид и печалей. Со стороны же, я просто смотрела в окно такси, где отражался прекрасный город. За окном были люди, но не было тех, чьи лица, действительно, хотелось бы видеть. Я осторожно перевела взгляд на сумку, небрежно валяющуюся рядом со мной, но, резко вернув взгляд, поняла что не готова. Солнце уже и красовалось на небосклоне, когда я только открыла глаза. Легкий порывистый ветерок ласково трепал мои волосы, которые раскинулись ярким пламенем по подушке. Голова болела, но я собралась с мыслями, свалилась с кровати, натянула кофту-распашонку, затянула волосы в высокий хвост, нарисовала стрелки, надела обтягивающие леггинсы и удобные кеды. Что-то внутри мне подсказывало, что я иду на бой, только враг мне был не известен, и от этого становилось еще хуже… Я взглянула на бежевую визитку, тяжело выдохнула. Большая зеленая лужайка за плетеным железным заборам сразу привлекла мое внимание, можно было сказать, что здесь трава зеленее, чем у соседей. Огромный белый дом, облицованный камнем, напоминал дворец - сложно было подсчитать, сколько же надо иметь, и чем заниматься, чтобы вот такой дом построить. Охрана, на удивление, была довольно учтивой, быстро провела меня по запутанным коридорам дворца и оставила перед большими деревянными дверьми. Приоткрыв с легкостью столь массивную дверь, я была изрядно удивлена: тысячи книг покоились на десятках стеллажах, как в старых фильмах, в конце комнаты стоял камин и два кресла, в одном из которых сидела женщина. Войдя в дом я заметала, что здесь довольно холодно, даже и не скажешь, что сейчас лето. Взгляд женщины мягко осматривал меня, она с явным умилением разглядывала стоящую в дверях девушку. Я неспешно прошла к ней, машинально поплотнее захлопнув дверь. Женщина улыбнулась, и мне стало страшно, безумно страшно - было что-то особенное в этой улыбке... - Проходи, - её мягкий голос немного хрипел, она откашлялась и, достав плед, укрыла ноги. Вопросительно подняв одну бровь, добавила: - Чего стоишь? Там холодно, давай быстрее. Откуда такая приветливость ко мне от чужого человека, да и такого обеспеченного? Какой ей от меня прок? Такие мысли сменялись в моей голове так же быстро, как одна нога сменяла другую. Карие глаза скользили по моему лицу, будто в нем затерялось нечто важное. Она долго молчала, потом ее улыбка скользнула вниз и исчезла, женщина опустила глаза, и библиотека погрузилась в неописуемую тишину, мне почему-то очень захотелось, что бы она посмотрела на меня, а ее тягостное молчание обрушилось на меня струей холодного душа. - Аня, послушай меня, - она резко подняла взгляд и посмотрела на меня, в ее глазах отражался камин, в ее красивых карих глазах отражались языки пламени. - Дослушай до конца, пожалуйста, не перебивай. Это было давно, и я была очень глупа, я была молода, тяжело белела и хотела увидеть мир. После родов у меня началось воспаление легких, они сильно отекли, нужна была операция, и мне ее оплатил один очень обаятельный человек. Анечка, знаешь, как, оказавшись на краю жизни, хочется увидеть мир? Как хочется жить и дышать полной грудью? Ты знаешь, как мне хотелось жить шикарно и красиво?... На чью исповедь я попала, и откуда она меня знает? Руки вцепились в кресло, сжимая кожаную обивку, что-то подсказывало, что мне не понравится конец этой истории. Она горько и отчаянно заплакала, ее слезы катились градом, а мое тело отказывалась как-либо реагировать, оно лишь предательски онемело. Обессилившая женщина вскинула голову и умоляющи посмотрела на меня. - Аня, ты же понимаешь меня, ты простишь меня? Мои глаза наливались слезами, я смутно понимала, к чему идет разговор, но всем своим существом противилась этой мысли. Так же не может быть. - Анечка, я не знаю, имею ли я право называться так, но прости меня я… - она выдержала паузу, ее голос сел, лицо больше не излучало благородство, не дарило тепло, оно было словно искалечено и измучено. - Прощаю, - отец учил прощать, но не простил бы ее. Я просто вышла, она же, захлебываясь слезами, кричала - Ты вернешься? – умоляя, воскликнула она, упав на колени. Я стояла к ней спиной, не оборачиваясь, уже готовая уйти, уйти из этого чертового дома, сбежать, зарыться под одеяло на пару недель. - Вернусь, - сказала я твердо, и еле слышно добавила: - Если смогу принять. Почему сейчас? Коридоры тянулись целую вечность. За мои огненно-рыжие, собранные в хвост, волосы вцепилась мужская рука и, дернув за них как следует, кинула в сторону стены, резкая боль раздалась по моему телу. - Знай свое место, шавка.