Libertas

      – Ты все-таки взялся за ум? – спрашивает Хосок и Чонгук одаривает его пустым взглядом. Старший на секунды ловит в этом взгляде тоску, но кивает младшему. – Узнал, кто напал на тебя в ту ночь? – переводит тему он.       – Я уже разобрался с ними. Сукины дети. – зло выплевывает Чонгук и опустошает свой стакан виски. Хосок не пытается узнать все подробности, поэтому кивает и садится напротив младшего брата. Он хотел бы задать множество вопросов, но думает, что они не столь важны для Чонгука теперь. Время идет, и каждый человек должен идти своей извилистой, порой потерянной дороге. И возможность на этом пути встретить человека, который ушел своей тропой, равна нулю, если кто-то не попытается нарисовать свою, индивидуальную дорогу к человеку из прошлого. Но самое главное словосочетание это – человеку из прошлого. Хосок видит в брате какую-то борьбу, которая ломит его, пытается его одолеть и бьется о железобетонную стену. Но для каждой стены находится своя кувалда, которая когда-то раздробит ее до мельчайших деталей и оставит после себя не подлежащие восстановлению дыры.       – Чонгук? – начинает Хосок, но, когда брат поднимает на него свой взгляд, понимает, что не хочет спрашивать у него абсолютно ничего из того ряда, что может стать контрольным ударом. – Голова не болит? – задает он дежурный вопрос и Чонгук отрицательно качает головой, подливая себе еще виски.       – Почему она должна болеть? – задает встречный вопрос Чон младший. Да, действительно, почему? – спрашивает себя Хосок. Он лишь улыбается младшему и делает глоток из своего стакана.       – Я пойду, развлекусь. – Говорит он через пару минут, тем самым приглашая младшего присоединиться, но Чонгук отрицательно качает головой, и он, кивнув, покидает кабинет.       У Чонгука давно всё потеряло цвет. Будто с тем кривым выстрелом у него забрали, что-то очень важное, такое значимое, что жизнь теперь стала для него черно-белым фильмом. Таким старым, не интересным фильмом, где он играет роль плохого парня и попусту не справляется. Он умеет только убивать и калечить людей, и будто не испытывает каких-то других чувств и морали никакой не несет. Одинокая слеза стекает по щеке и капает прямо в стакан с горючим. Он одним залпом выпивает виски и вытирает щеку тыльной стороной руки. Злодеи не плачут. У них нет чувств, нет семьи, нет любви и будущего. Они рождены, чтобы убивать и только. Основная цель их бытия – смерть.       Ему снится сон, такой теплый и родной человек обнимает его со спины и прижимается ближе. Он помнит его запах, те ощущения, которые испытывает к человеку и это к удивлению не страдания, а его антагонист. Это было счастье. Он не видит лица и не знает, какого пола этот человек, но знает, что любит его так сильно, что в груди становится тесно и хочется смеяться до хрипоты. Это было эйфория. Такая яркая и запоминающаяся, такая, которую он никогда ни с кем не испытывал. Он пытается остаться во сне так долго как может, чтобы его обнимали такие нежные руки и дарили тепло, которого у него никогда в реальности не было. Во сне он улыбается, отклоняет голову назад и упирается затылком об острые плечи, зная, что они невероятные даже не смотря на худобу. Чонгук что-то говорит сквозь улыбку и чувствует, как его щеку опаляет приятное дыхание и вторит ему что-то прямо на ухо, от чего он становится еще счастливее. Он переплетает свои руки с чужими, и чувствует некую защиту и заботу. Руки были идеальными для него. Казалось, что весь этот человек идеально подходил к нему. Но это был всего лишь сон. Обманка. Наяву он был все еще той же машиной для убийств, ни кем не любимом механизмом.       Проснувшись, Чонгук думает о том сне снова и снова. Проигрывает в голове каждую деталь, каждую мелочь, пытаясь вспомнить запах, почувствовать тепло.       – Чёрт… Могу ли я найти человека вновь, если напрочь забыл его имя? – спрашивает он себя, но почему-то отрицательно качает головой. Нет, раз он забыл, значит так должно быть. Но почему так больно? Почему тоска одолевает его с каждым днем все сильнее и сильнее, и жить хочется меньше? Почему он чувствует себя так отвратительно одиноко, когда раньше даже не задумывался об этом? Почему хочется снова заснуть и оказаться в таких родных объятиях? Чонгук устал думать об этом. Думать о том, что навсегда будет жить одними лишь снами и обрывками воспоминаний о былых чувствах. Что за все время, что он живет, ни один раз не познал чувства взаимной любви. Его растили чудовищем, коим он стал. Но он ведь человек, разве нет? У него живое сердце и по жилам его течет алая кровь, он, в конце концов, чувствует боль. Ни с чем, ни сравнимую, тянущую боль в душе. Он гуляет по парку каждый день, пытаясь вспомнить. Врач сказал, что 99 процентов его памяти уже восстановилась, но Чонгук понимал, что 99 процентов – это не нужный хлам. Тайна хранилась в одном потерянном в его памяти проценте. Порой он думал, что будет, когда он вспомнит. Что он сможет сделать, раз человек из его снов, так и ни один раз не появился в его жизни после нападения. Чонгук уверен, что смог бы по одному взгляду понять, тот человек или нет. Но он не появлялся. От ощущения ненужности такому дорогому сердце человеку, падает на колени и хватается за сердце. Жгучие слезы капают на сырую землю, и он не пытается их остановить.       – Джин хен? – Джин оборачивается на Юнги и машет ему рукой.       – Как твой универ? – спрашивает он, обнимая младшего брата. Тот что-то бубнит и просит не напоминать об этом адском месте. Джин смеется громко и треплет младшего по волосам. Они вместе идут к дому, о чем-то тихо переговариваясь. Со стороны, кажется, что Джин счастлив: младшие живут спокойно, учатся и наперебой рассказывают о проблемах и приключениях в школе. Но Юнги часто видит то, как умирает старший брат. Тихо, в одиночку. Он видит то, что пытается скрыть Джин: воспоминания. Каждый раз, Юнги входя в дом, видит, как вздрагивает Джин и оборачивается резко. В этот момент он видит некое ожидание в глазах, но после узнавания, огонек гаснет. Именно огонек, никак не тревога. Юнги даже пару раз пытался поговорить с братом, но тот только улыбался на его серьезные вопросы и говорил, что ему кажется. Но ему действительно не казалось и он убеждается в этом каждый раз, когда видит очень дорогое кольцо на безымянном пальце Джина. Тот крутит его на пальце, когда думает, что никто не замечает и порой даже снимает с пальца, но тут же возвращает на место. Юнги далеко не глупый и понимает, откуда такая дорогая вещь, но Джин круто избегает этой темы и через время закрывается в своей комнате. Иногда, он слышит тихий плачь ночью и пытается не знать истинной причины горьких слез брата. Но, к сожалению, знает, иногда даже видит, когда брат переодевается. Шрам от печати так и не заживал. Это было главным воспоминаем Джина.       Джин снова и снова пытается расстаться с кольцом, но не может. Он смотрит на украшение и вспоминает все. Как пришел в дом Чонов, как он поставил печать принадлежности и, как надел кольцо на палец. Он помнил все, хотя думал, что забудет. Время шло, но ничего не забывалось. Ни одна минута не была покинута его разум. Каждый раз смотря на себя в зеркале он видел рядом с собой того самого мужчину, которого пытался забыть. Но Чонгук был незабываемым. Он плакал, иногда вспоминая их последнюю встречу, когда понял что Чонгук смог вычеркнуть его из своей жизни. Было больно до сих пор. Казалось, что боль не утихнет никогда, так было сильно.       – Пора двигаться дальше. – говорит в очередной раз Сокджин сам себе, но голос предательски дрожит, как и пальцы. Он шагает в своих воспоминаниях туда-сюда, вырисовывая круги, топча уже оставленные ранее следы. Это был лабиринт убийства, он блуждал по уличкам, что приводили в тупик, бежал обратно, задыхался, уставал, но все равно пытался найти выход. Даже, уйдя от Чонгука, он был зависим от него. Он постоянно думал о том, как дела у его господина. «Собачья преданность», сказали бы мудрецы, но Джин относит себя к категории больных. Душевно больных. Это как раз то самое словосочетание, которое точно описывает его общее состояние. Он боялся называть это любовью или привязанностью, ибо должен чувствовать соответственные позитивные чувства. Но ежедневно он чувствовал одиночество и тоску. Такие безжалостные чувства порой заставляли его задуматься о возвращении, но понимал, что это еще одна невозможность. И таких в его жизни список на несколько страниц с подпунктами. Они все важны, но Джину порой хочется разорвать эти запреты в маленькие клочья и улететь ввысь, парить словно птица, ощущать свободу. После нападения и чонгуковской амнезии, Джин думал, что получил свободу. Долгожданную мечту, но отчего ему сейчас так плохо, что хочется зареветь, как школьница и уткнуться в свои колени. Обернувшись назад, на те дни, которые должны были стать далекими, которые должны были исчезнуть навсегда, он видел их. Поочередности, каждый из дней. И какие бы он не воздвигал стены в своем сознании, он понимал, что они лишь прозрачные, слабые оболочки, через которые он мог наблюдать за своим мучением снова и снова. Трогать нельзя, только смотреть. Это было хуже любого ужасного состояния, которые он переживал все пять лет. Пять лет такой большой срок, он считал дни и часы, порой и минуты, думая, что, когда обретет заветную свободу он потеряет счет во времени. Но, сто двадцать два дня, две тысячи девятьсот двадцать восемь часов, сто семьдесят пять тысяч шестьсот восемьдесят минут со дня, как он на свободе.       – На Чон Чонгука, известного бизнесмена, было совершено нападение. Это произошло поздно ночью, когда господин Чон возвращался в свой особняк находящийся в Каннаме. Машину растреляли с двух сторон и даже бронированные стекла не смогли устоять перед пулей. С множественным огнестрельными ранениями господин Чон Чонгук был доставлен в отделение «анастезиологии и реанимации» в больницу №1. Врачи сообщают, что состояние пострадавшего крайне критичное. Сейчас полицией ведется расслоание по статье «умышленное причинение вреда здоровью и заказное убийство».       – Куда ты, хён? – Юнги встает за соскочившим с места Джином, и пытается обратить на себя внимание. – Зачем ты туда собираешься? Остановись же, хён! Посмотри на меня, черт возьми! – младший силой разворачивает к себе Джина и припечатывает к стене. У Джина глаза грустные, словно покинутый людьми океан. – Не делай этого, хён. Пожалуйста.       – Я люблю его, Юнги. – обреченно говорит Джин и рывком обнимает Юнги. – Я хотел бы не любить его, я хотел бы забыть о нем, но не могу. Пожалуйста, прости меня, но я пойду к нему. Кажется, я всю жизнь буду возвращаться к нему, пока кто ни будь из нас, не умрет. Я не могу победить эту болезнь. Прости, Юнги.       Они плачут вместе, горько заливаясь солеными слезами, будто прощаются навсегда. Юнги должен был понять еще в тот день, когда Джин вернулся домой – умерший, что никогда в их жизни не будет так, как раньше. Он потерял брата давно и сейчас обнимает лишь его бездушную оболочку, а душу его давно принадлежит Чону. Это было невыносимо больно.       – Джин? – Хосок соскакивает с места и идет к нему навстречу. Джин выглядит как призрак и даже не обращает на старшего Чона свое внимание. – Джин! – Хосок трясет его за плечи и получает обреченный взгляд, такой же он видел у Чонгука. – К нему сейчас нельзя. Операция закончилась полчаса назад. Нам придется только ждать. – Приобняв за плечи Джина говорит Хосок.

***

      Время идет. Джин чувствует, как жизнь ударила его в спину, невыносимым, ужасным ударом, но он держался. Он должен сказать Чонгуку, что прощает его и, что любит. Они должны попрощаться, как следует, если жизнь захочет забрать у него любовь. Какой бы она не была: болезненной, неправильной, запретной, плотоядной – это была любовь. Джин все еще верил в иллюзию о том, что Чонгук выживет, что он откроет глаза и узнает его, но эта иллюзия все отдалялась от него с каждым часом ожидания.       – Я больше не боюсь. – шепчет он и прикрывает глаза. Ему видится улыбающийся Чонгук, который гладит его по волосам и наклоняет голову в бок. Джин знает, что это все лишь плод воображения, поэтому пытается насладиться, не открывая глаз. Он улыбается в ответ, ловит чужую руку в свои, и прижимается щекой к ней. Она кажется ему такой теплой и спасательной в такой момент. Джин искренне отдается моменту и принимает ложное удовольствие. Но момент упущен и Чонгук исчезает, как мираж и прикрыв лицо руками плачет. – Я же больше не боюсь. – повторяет он, пытаясь выиграть у злодейки судьбы хотя бы чуточку больше времени на любовь. – Что же мне сделать, чтобы ты оставил его мне? – блуждает он сквозь слезы по коридорам больницы. – Что же мне сделать?       Джин отказывается есть и уходить из больницы не смотря на уговоры Хосока и Юнги. Младший брат пришел на второй день и пытался образумить Джина, но тот только качал головой. К Чонгуку все еще никого не пускали и врачи не делали никаких положительных прогнозов. Прошло уже десять дней, и Чонгук все еще не очнулся.       – Хён, пожалуйста. – Юнги садится перед Джином и снова просит его пойти с ним домой.       – Нет. Я никуда не пойду. – кряхтя проговаривает Джин и отталкивает руку Юнги. – Я никуда не уйду.       – Хён! Приди уже в себя! – Юнги кричит так, что все начинают оборачиваться на них.       – Джин, Юнги прав. Ты должен отдохнуть. – Хосок отодвигает Юнги в сторону занимая его место.       – Я сказал нет… – двери палаты открываются и оттуда выходит лечащий врач.       – Есть среди вас «Джин»? – спрашивает он и Джин соскакивает с места.       – Я Джин. Это я! – вытирая слезы дрожащими руками говорит Джин.       – Он зовет Вас. Пройдемте. – у Джина ноги дрожат, пока он покачиваясь из стороны в сторону идет за врачом. Язык немеет, когда он видит то, что осталось от Чонгука. Все его лицо было изуродовано, как и тело. Джин всхлипывает, зная, чем это все закончится в конце концов.       – Джин… – будто только голос Чонгука остался прежним.       – Я здесь, господин Чонгук. Я рядом. – Джин даже боится прикоснуться к руке, но все равно касается, слегка сжимая в своей. – Я здесь. – повторяет он сквозь слезы.       – Джин…       – Да, я здесь. – рыдает уже в голос Джин, еще крепче сжимая руки. – Пожалуйста… Пожалуйста… Не оставляйте меня одного!       – Джин. – в последний раз говорит Чонгук и Джин встречается с его глазами. Аппараты начинают пищать так громко, что это бьет по оголенным нервам. Джин истошно кричит, его пытаются оттащить от испустившего дух Чонгука, но он все равно снова и снова цепляется за его руку.       – Нет! Чонгук! Нет!       – Выведите его из палаты! – отдает приказ врач и Джина выносят с палаты, но он вырывается и падает на кафельный пол, разбивая кулаки, бьет вновь и вновь. Юнги подбегает к брату и прижимает его к своей груди, но Джин даже от него отбивается и начинает кричать как сумасшедший. Хосок забирает Юнги, и они отходят от Джина. Юнги плачет, видя брата таким и садится поодаль от него, прося Джина успокоится, но Джин его не слышит.

***

      На похороны Чонгука Джин приходит и долго сидит около могилы. Даже когда все уходят, он все еще сидит и пустыми глазами смотрит на надгробный камень, где красивыми буквами выведено имя умершего.       – Я больше не боюсь. – вдруг говорит он и криво улыбается. Джин на трясущихся ногах встает с места и движется в сторону выхода из кладбища. Он идет долго и разговаривает сам с собой. – Ты просил меня довериться тебе. Ты просил не бояться тебя. – вновь и вновь повторяет он и подойдя к мосту Хан, улыбается. Охрана позади него не успевает сообразить, когда Джин рывком перелезает через ограждение и падает вниз. Глухим ударом тело погружается в холодную воду и сразу же идет ко дну.