Забытый вальс

Было уже около полуночи, когда отец вернулся. Я поужинала под скандал родителей, после которого все разошлись по своим местам: я — в свою пустую и не самую уютную сычевальню, мама — в спальню, а отец, как обычно, на диван в гостиной. А ведь помню, как моя комната была для меня дороже всего мира. Жаль, сейчас это невозможно. Почему же? Пианино, моё маленькое старое пианино, которое мы забрали из дома бабушки Эльзы по материнской линии. Казалось, ещё вчера она учила меня играть на нем и чинить всегда западавшую клавишу. Ещё вчера я задыхалась от запахов дорогого алкоголя и сигар, моя бабушка никогда не экономила на себе и была полна энергии последние несколько лет… Её восемнадцать лет никогда и не проходили — эта женщина всегда выглядела на все сто: стройная, хоть и дряхлая, фигура, длинные ноги, что никогда не закрывались короткими платьями даже до колена, всегда словно танцевали, будучи скованными в каблуки. Вечно этот красный маникюр и педикюр, помада, тонко подведённые брови и вечно завитые блондинистые крашенные-перекрашенные волосы. Карие глаза, всегда подведённые чёрным карандашом, весёлые и озорные, словно у восьмиклассницы на школьной дискотеке, а губы намертво застывшие в надменной усмешке держали кубинскую сигару. Моя мама ненавидела её за испорченное детство: бабушка Лиззи жила театром и развлечениями, а никак не годовалой дочерью, что и стала результатом одной из гулянок. Она могла оставить ребёнка на дня два в своей гримерке, а сама шла кутить по местным барам и пабам выступать за стакан виски. Этого мама так и не простила бабушке до самой смерти, поэтому с семи лет я навещала бабулю тайно. Ей было семьдесят восемь, когда она умерла, как сейчас помню, это было во вторник. Мать снова повздорила с ней. В тот день мне нужно было не попасться. Я прокрадывалась на цыпочках в подвал, чтобы оттуда вылезти из окна и сбежать через дыру в заборе подъезда. Для меня это было раз плюнуть. И вот я, полная решимости попросить у бабушки сыграть мне ту любимую, давно забытую мелодию, пришла к ней, но обнаружила в пустой комнате лишь, остывающий под пластинку с джазом, труп с простреленной головой. Никогда не забуду того вечера: джаз, дым неистлевшей сигары, на полу — стекло от разбитой рамки с фотографией нашей семьи, которая, в свою очередь, была залита виски, и кровь, стекающая на пол с красного платья в перьях. Кап… Кап… Кап… Я знала, что это рано или поздно произойдёт — бабушка всегда говорила, что хочет умереть красиво. Моя рука потянулась к её, зажимающей револьвер, оружие упало на пол с глухим звуком. Я обхватила ей ладонь и заплакала, но увидев стеклянные глаза, полные неодобрения, истерику как рукой сняло: бабушка Лизи учила быть сильной несмотря ни на что и не любила слёз. «Мёртвым слезы ни к чему, а живым и подавно» — так она говорила. Я дрожащей детской ладошкой закрыла глаза любимой бабушки и позвонила матери. Через несколько минут дом окружил наряд полиции, а я той же рукой держала бабушкину холодную ладонь до тех пор, пока её тело не накрыли и не унесли. Так умерла Лиззи Герман — неординарная актриса, никудышная мать, сильная женщина и моя любимая бабушка. Она прожила яркую, хоть и не слишком счастливую и примерную жизнь. Была человеком творчества и… саморазрушения. Критикую ли я её? Осуждаю? Ненавижу? Нет. Нет. Нет. Как по мне, достойная смерть для достойного в каком-то смысле человека. Несмотря на то, что эта женщина не стала достойной матерью, но для меня мисс Лиззи Герман стала примером женской силы и проводником в мир музыки, за что я ей очень благодарна. И сейчас у меня отняли почти последнюю память о ней — пианино. После её смерти я не могла играть некоторое время, пока бабушка не приснилась мне. Она, видимо, была опечалена моей трусостью. Благодаря ей я пошла в музыкальную школу. Конечно, не обошлось без скандалов и десятка наказаний от матери, но это того стоило. В завещании бабуля переписала всё на меня, в том числе и пианино. Я еле упросила родителей перевезти его в нашу квартиру. Казалось, и дня без него прожить не смогу, дышать без него не могу. Я запиралась после школы в своей комнате и играла, играла, играла… Клавиши истёрлись от моих ежечасных ноктюрнов, но они стали моими лучшими друзьями, отняли у меня ещё одну частичку души… Которую я сейчас потеряла. Пианино продали. Это был второй чёрный день в моей жизни после смерти бабушки. В отличии от кончины родственницы, где я была собрана, во второй раз моя истерия превзошла все границы: я била стены, бросалась на родителей, покупателей, прохожих, резала вены и много плакала. В эти дни моё сердце разделилось окончательно — одна часть покоилась в земле, вторая — где-то на клавишах, а всё, что осталось, гнило во мне. С того дня мои предплечья носили сталью писанные и кровью окрашенные ряды. Их тени будут со мной всегда. Всё, что у меня осталось от бабушки — это любовь к музыке, саморазрушению, черты лица и характера, и немного крутых винтажных костюмов.