Забытый вальс

Сцена всегда манила меня. Смотря из-за кулис на мир за ними, мое юное сердце билось чаще, а глаза улавливали каждый восхищённый вздох, каждую заворожённую улыбку, каждый, измученный от жизни, вид. Я смотрела и не могла оторваться, эмоции дурманили меня запахом, дразнили эго. Кто будет рукоплескать осиротевшей уборщице театра? «Искусство не для черни», — говорили они каждый раз, как только я переступала порог кабинета для прослушиваний. Те грязные, заплывшие салом и окровавленными деньгами свиньи, что никогда не вычищали своих подошв от уличного дерьма. Они всегда намекали о моей ничтожности, глядя на меня снизу вверх, а иногда и «случайно» переворачивали вёдра во время моей смены, чтобы я лишний раз нагнулась. Но я не сдавалась. Подрабатывала, как могла: сначала уборщицей, потом официанткой в эротическом кафе, и так медленно, но верно, судьба привела меня в паб в центре города. Я спросила у басиста, есть ли вакансия подпевки, в ответ он указал пальцем на толстого немолодого мужчину за первым столиком — владельца. Это было видно по толстому кошельку, торчащему из дорогих брюк, и тираническому взгляду на весь персонал. Как только я подошла к нему, он хотел отогнать меня, как назойливую муху, но потом… Передумал. Такой ужасной ночи у меня не было никогда. Он периодически насиловал меня за своим столом, за углом паба или просто в каптёрке со швабрами. Каждый раз лез своим поганым языком в мой рот, не оставляя никакого желания жить после этого. Но зато я выступала там, сначала по пятницам, а потом — чаще. Меня наконец-то стали замечать. Появились первые деньги. Серый засаленный фартук был сожжён. Я подожгла его вместе с фотоснимками из детского дома. Смотря на пожирающий огонь, я избавлялась от засевшей в душе боли и обиды. Так в мою голову пришла идея избавиться от всего хлама, что причинял мне боль. Благо, подвыпивший шериф был таким рассеянным, а мои руки такими ловкими, чтобы пистолет быстро вылез из кобуры и перекочевал в мой карман. На следующий день на одного подонка стало меньше, паб закрылся, а я получила немного денег из сейфа, если точнее — мешок с банкнотами. Полиция спихнула всё на давно сошедшего с ума пьяницу-шерифа. Я уехала в Новый Орлеан, познакомилась с гастролирующих и музыкантами и лишь тогда начала по-настоящему жить. Грязную форму заменила на короткие блестящие платья с бахромой и перьями. Я могла себе позволить не голодать, не стоять на трассе и даже снять комнату в отеле. Но это пустяк по сравнению с тем, что я чувствовала там, на сцене. Я никогда не знала любви, но жаждала её, как и все. Мой многолетний голод утолялся вниманием зала. Эти восторженные крики толпы, вспышки камер, свист, голоса, повторяющие снова и снова моё имя. Сцена дала мне больше любви, чем мои родители, которых я даже не знаю. В ответ я отдала ей всю себя. Эта жизнь мне нравилась: танцы до упаду, пьянки, новые знакомства и интрижки с богатыми людьми. О такой я могла только мечтать. Казалось, ничто уже не сможет у меня отнять мой маяк, прогоняющий тьму. Тогда мне было особенно хорошо — мы отлично заработали в тот день, да и цветов в подаренном мне букете было не сосчитать. У меня был тогда своеобразный юбилей — месяц жизни в Орлеане. Шампанское лилось и лилось, бокал за бокалом осушался. В какой-то момент мне стало плохо. Я вышла на улицу покурить одна, чтобы освежить голову и… Потеряла сознание прямо посреди улицы. Очнулась я уже в больничной палате. — Так, ну тут всё ясно, — потёр лоб врач: — Вам противопоказано пить в таком положении, могли бы и подумать о своём здоровье. — Положении?.. — Вы беременны, мисс Герман. Разве вы не знали? — Я? Беременна? Да нет, это какая-то ошибка… Я же не могу… — сначала отрицала я, а потом… Всё стало только хуже, когда я поняла, что менструация действительно так и не приходила, а мои жаркие объятия с кабинкой туалета были не просто похмельным ритуалом. Под своим сердцем я слышала второе. Сколько бы врачей я не обошла, сколько попыток аборта не перепробовала — всё бестолку. Таблетки, вешалки, подпольные гинекологи, алкоголь — это малая часть из списка. Моя жизнь пошла под откос уже через три месяца. — Извини, Лиз, но мы не можем больше брать тебя выступать, пока ты… — покосился музыкант на мой живот. — Сама понимаешь. Но ты не переживай, как только ты родишь и… решишь проблему с садом — тут же вернёшься. Я умерла уже тогда. Потеря работы, мечты, возможностей — как ещё один камень на моей душе. Ещё одним камнем было знание того, чьего ребенка я вынашиваю. С момента переезда в Новый Орлеан я, конечно, пользовалась спросом у мужчин, но ни с одним не спала. Родить ребёнка, ломая себе жизнь окончательно, от человека, который это дело начал. Я никогда не любила детей, они — самые жестокие создания. О чём идёт речь, когда чадо ещё и от твоего насильника? Я никогда не полюблю его, как бы не старалась. Прости меня, твоё появление на этот бренный мир было ошибкой. Я сидела в баре и плакала, долго плакала. Слёзы капали в стакан с виски, разбавляя его. Как только я поднесла горький коктейль к губам, ко мне подсел незнакомец. — Не стоит, алкоголь не поможет вашему горю, — сказал он, забирая стакан с моих рук. — Тебе-то что? Тебе не понять, когда… — прокричала я, оборачиваясь, чтобы увидеть этого наглеца. Рядом со мной сидел высокий мужчина в чёрном смокинге и в странной белой маске, скрывающей лицо. Будь в тот день Хеллоуин, он забрал бы все конфеты. Но тогда был не день всех святых и от этого становилось не по себе. Я молча опустила взгляд в столешницу бара. — Когда твоя жизнь рушится на глазах, а ты не можешь ничего сделать? — продолжил он. Из прорези маски сверкали самоцветами его глаза, они словно изучали мои. Возможно, незнакомец и не ждал от меня ответа, поэтому и продолжил: — Поверьте мне, мисс Герман, я понимаю вас, как никто другой. — Даже если вы знаете моё имя и положение, ваши слова утешения мне ни к чему, мистер… — Человек в маске к вашим услугам. Я покосилась на него. — Неужели тот самый?.. — Именно, директор и владелец известнейшего цирка уродов, — махнул он рукой так небрежно, будто его слава совсем ничего не значила и была, разве что, назойливой мухой. — Но ваш цирк так известен! Должно быть, вы купаетесь в лучах славы и золота! — уже с большим интересом отвечаю я, но собеседник лишь легко поклонился и неохотно продолжил: — Благодарю за вашу похвалу, но я пришёл не за ней. — А за чем же? Я больше не могу выступать, к сожалению… — невольно покосилась я вниз на свой живот. Человек перехватил мой взгляд. — Я знаю, и могу помочь. Если вы, конечно, примете мою помощь. — Я готова на что угодно, я… — умоляюще взяла его за руку я, но он остановил поток моих слов и тихо прошептал: — Тогда внимательно меня выслушайте, мисс Герман. — Вы в своём уме? — переспросила его я. — Мисс, по вашему я похож на безумца или шарлатана? — Нет, но… Всё, что вы говорите… — Звучит безумно и фантастически? — Д-да, — согласилась с Человеком я. — То есть я должна подписать это, чтобы получить счёт в банке для моего ребёнка, а после его рождения продолжить выступать в вашем цирке? — Почти, но выступления в цирке начнутся немного позже, — исправил меня Человек. — И это всё? Всего-то? Что-то здесь не так, это слишком неравнозначный контракт, — подумала я. Имея какие-то минимальные знания о шоу-бизнесе, любой бы подумал, что это какая-то чертовщина, но мой разум был слишком неясным из-за горя и алкоголя. Я подписала контракт. — Поздравляю, Мисс Герман, надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным и приятным для нас обоих, — поцеловал мою ладонь директор цирка. — Вот ваш чек, жду вас в своём цирке. Человек протянул мне чек в конверте и уже собрался уходить. — А когда выступления? — спросила вдогонку я. — Вы поймёте, Мисс Герман, а пока можете работать и наслаждаться жизнью, — таинственно ответил он и скрылся в толпе танцоров. Я бы никогда не поверила в реальность этой беседы, если бы утром на туалетном столике в гостиничном номере не лежал тот злополучный контракт и чековое письмо с пятью нулями.