Под обстоятельствами

Перед моими глазами не было всех тех «полей» и «лесных площадок», которые очень часто описывались в книгах, но было кое-что другое. Судя по металлическому забору, стоявшему в 20 метрах впереди и окольцовывавшему ведь наш «дом» и той самой деревянной будке, из которой мы вышли, по огромным, но редким высотным зданиям, с часто повторяющимися в них стеклянными «дырами», по едущим изредка рядом металлическим коробкам, я поняла, что это был так называемый «город». Он был довольно живописный, и меня сразу окатила волна вдохновения: больше всего мне понравились стоящие по бокам от ведущей вперед дороги зелёно-коричневые столбы с кудрявыми головами. Похоже, они назвались «деревьями». Мягкая на ощупь зелень была повсюду, куда только могли видеть мои глаза. Изредка сквозь зеленую «траву» (так это, вроде, называлось?) виднелся коричневый пол, который не был твёрдым, и, видимо, был «землёй». — Вау, — не имея слов, чтобы описать весь восторг, пятьдесят седьмой прямо на выходе из дома подпрыгнул и стал стучать по двадцатому. — Как здесь… Красиво… — заключил двадцатый, впервые не обращая внимание на проделки пятьдесят седьмого, и чуть ли сам не подпрыгивая от радости. — Ребят, мне срочно нужен холст, — прошептала я и, не зная куда себя деть, прошла вперед и стала ощупывать деревья. Спустя минут 5, после тихих восторженных воплей пятьдесят седьмого и небольших исследований двадцатого, мы подошли к калитке забора. Он был как два наших роста, получается примерно метра 3, но не полностью металлический, так что перебраться через калитку не составило бы большого труда. В последнюю секунду я заметила подходящего к забору инструктора и затащила обоих своих компаньонов за стоящий рядом куст. К моему удивлению инструктор нас не заметил, продолжая беззаботно подходить к забору, и в это же время двадцатый тронул меня за плечо и заставил повернуться. — Мы можем не сильно прятаться, — сказал беловолосый мне и пятьдесят седьмому, — напиток, который я ему дал, рассеивает внимание, поэтому, даже если он нас заметит, то не обратит внимание. — У тебя даже такое возможно? — спросила я, вырывая из земли клочки травы. — Возможно, — двадцатый подмигнул мне и выдохнул; он поднялся, размял колени и посмотрел на нас: мы сидели на траве и задумчиво озирались по сторонам. Через пару секунд, вздохнув, встала я, и почти сразу же одновременно со мной высоко подпрыгнул пятьдесят седьмой и поднял руки к… небу? Небо было ярко-голубое, с изредка проплывающими белыми «облаками», и мои глаза тщетно пытались привыкнуть к яркому свету снаружи — какое-то время они определённо будут болеть. Мы повернулись к калитке и входящему в неё инструктору и спрятались за дерево, так, на всякий случай. Он уже успел зайти через вход и сейчас разговаривал с кем-то через металлические решетки. — Тогда всё в силе? — спросил черноволосый инструктор, с небольшой родинкой под глазом, которого дома мы встречали не очень часто, и, видимо, он был кем-то вроде «заводилы компании», возле которого постоянно водились люди, и который, судя по всему, любил тусовки; он вручил какой-то небольшой конверт стоящему за забором человеку. До того, как этот инструктор появился перед нами совсем недавно и показал ту злополучную бумажку, мы видели его года два назад. Из-за ярко слепящего «солнца» я не видела лица второго мужчины, но была уверена, что он согласно кивнул. — Конечно. Слава королю, — сказал мужчина и скрылся в противоположном направлении. — Ага, — ответил инструктор и медленно пошел домой. Через три минуты мы осторожно вышли из произвольного укрытия и подошли к забору. — Я перелезу последним, буду вам помогать пока отсюда, — сказал пятьдесят седьмой и мы согласно кивнули, понимая его замысел. Первой полезла я, зная, что следующему, двадцатому, нужно будет помогать с обеих сторон. Не то чтобы он был хлюпиком, и даже наоборот, однако двадцатый перетаскивал через забор с собой все наши вещи, поэтому ему была необходима даже малейшая подстраховка. Пятьдесят седьмой последним легко практически «перепрыгнул» (или даже «перелетел») через забор, и мы пошли в сторону той свободы, о которой так долго мечтали. Впервые передо мной открывался вид чего-то кроме грязных, черных, бесконечных лабиринтов и идеально белых, кристально чистых комнат. Открывая очередную книгу в своей голове и сравнивая пейзажи предоставленных мне мест я понимала, что, хоть и вокруг меня было что-то похожее именно с той уже далекой информацией, что пачками вбивалась в мой мозг на протяжении семи лет, снаружи было всё совсем по-другому: это касалось не только моего зрительного восприятия, но и эмоциональных порывов, которые вызывал как минимум тот факт, что я на свободе. Взращивая своих «детей» как безэмоциональные груши, не навязывая им никакие идеи, просто говоря: «вы должны уметь всё», «вы будете всесильными», инструктора, в какой-то степени, определяли нам свою собственную дорогу выбора и развития, если мы, конечно, как пятьдесят седьмой, были на это способны. Однако, не способная на это я, сто тринадцатая, считала себя дефектом и старательно выращивала, как семена пшеницы, всевозможные эмоции. То разногласие, которое получал мой мозг, не понимая ничего из того, что я пыталась сделать, и метаясь от одной моей «сути» к другой, отчаянно пытаясь найти тот «центр», который не вызывал бы сильных потреблений энергии, постепенно переформировывался и представал передо мной в новом, совершенно противоположном от того, чего я хотела, виде. Теперь я не понимала, что я испытываю, совсем. Это отличалось от моей изначальной скупости в эмоциях, но и не было тем конечным результатом, который я с таким упоением ждала. Эмоции были мне навязаны, сформированы из фальшивых мыслей, представлены передо мной как недоделанные фигурки из глины, и показывали собой какой-то комок из различных сплетений, из которых ни одна нитка не была связана с моими настоящими эмоциями. Чувство взволнованности было навязано мне так, как я представляла из поведения других людей, чувство грусти так же, и все остальные эмоции тоже. Всё мое существование будто было искусственным, нереальным, созданным другими людьми, подогнанным под копирку. Мы шли вперед, удивлённо оглядываясь по сторонам и ища хоть какое-то место, где можно было пережить наступающую ночь. Конечно, было ещё долго до конца дня, но если я правильно помню, то когда «солнце» заходит за «горизонт», нечему освещать «небо», поэтому, хоть и вместо солнца приходит «луна», ночью становится очень темно. Лучше бы отыскать будущий ночлег заранее и не подвергать себя опасности. — Кстати, а зачем мы вообще сбежали? — спросил внезапно двадцатый, глядя в бескрайнее небо и жмурясь от солнца. — Разве тебе не надоел этот произвол? — задал ответный вопрос пятьдесят седьмой, и прежде, чем дождаться ответа, продолжил говорить. — Когда тебе ничего не остается, кроме как учиться и избивать других, разве это не ужасно? — А разве бывает другая жизнь? — спросила я, и, видимо, у пятьдесят седьмого не было на это чёткого и определённого ответа, хотя он и неоднозначно пожал плечами. Только собирался ответить мне двадцатый, как мы пришли куда-то и остановились. Перед нами стоял высокий белый дом, с кое-где отвалившимися кусками краски и просвечивающимися сквозь них кирпичами; над зданием виднелся колокол, который, почти сразу как мы подошли, начал колебаться из стороны в сторону, вызывая довольно громкий звук. Мы зажмурились от непривычки и громкости, а после увидели некоторое движение слева от нас. Там была какая-то игровая площадка, на которой резвились, разговаривали, поднимали шум и просто отдыхали дети разных возрастов. После звона колокола все без исключений встали в одну линию и напомнили мне себя, 7 лет назад. К ним подошли взрослые, видимо, их наставники, и без малейших слов все дети, по возрастам, пошли по парам в разных направлениях. Дети примерно нашего возраста направились туда, где мы стояли, очевидно не замечая нас. Мы поздно среагировали, поэтому не смогли уйти, и нас легко увидели. — Вы кто? Что вы здесь делаете? — спросил довольно высокий человек с длинными пальцами и чёрными ногтями, и вопросительно склонил голову, недоверчиво глядя на нас. — Эм… — опешила я, не зная что ответить, но и пятьдесят седьмой с двадцатым не собирались ничего отвечать, поэтому пришлось отдуваться мне. — Мы потеряли наших родителей в аварии, и теперь ищем себе место на ночлег. Мужчина недоверчиво сщурил глаза и осмотрел всех троих. — Вы братья и сестра? — Да, — ответила я мужчине, а после он показал на свой «строй» рукой и вежливо улыбнулся. — Допрос устроим позже. Вставайте сюда, мы предоставим вам ночлег. Я особо не ожидала такой внезапной доброты от незнакомца, поэтому сначала не поверила ему, но при виде его изучающего взгляда и умных глаз вздохнула и встала за всеми ребятами. Рядом со мной встал двадцатый, а пятьдесят седьмой разместился прямо за нами, игнорируя девочку, стоящую одну. — Встань в пару, пожалуйста, — сказал мужчина пятьдесят седьмому, пересчитывая доверенных ему детей. — Я уже в паре, — коротко ответил разноцветный и, глядя прямо в упор на мужчину, заставил его почувствовать неловкость и уйти от себя. — Шутник, — тихо проговорил руководитель и пошёл вперед, ведя за собой стадо детей. После минуты ходьбы на улице мы зашли в этот огромный дом и увидели перед собой удивительно знакомую и одновременно незнакомую картину. Перед глазами открывался вид на довольно небольшую для такого количества людей комнату, в которую, однако, все довольно хорошо помещались, и даже находилось место для нас. На полу был постелен красный ковер, а стены были деревянными, с висящими на них картинами. В углу стояла коробка с кучей бумаги разных размеров и толщины, однако мужчина сел и, не обращая внимание на эту коробку, посадил детей вокруг себя и подозвал нас сесть напротив него. Видимо, с этого момента начинался наш допрос. — Итак, давайте с простого. Как вас зовут? — Моё имя… — я сглотнула. Мне нечего было сказать, у меня не было имени, но необходимо было что-то придумать. И быстро. — Моё имя Вера, — сказала я первое пришедшее в голову имя, именно его я услышала впервые, и именно это имя носила одна из наших инструкторов (правда, она была не в ладах с другими, и довольно быстро покинула этот пост). — Справа от меня, — я указала на двадцатого, — мальчик, его зовут Евгений, — от придуманного мной имени я прыснула от смеха, ловя недоверчивый взгляд беловолосого на себе, — а слева, — я указала на пятьдесят седьмого, — Константин. Можно просто Костя. Пятьдесят седьмой, в отличие от двадцатого, который всё никак не мог понять, что именно я сейчас сказала и грозно глядя на меня, вскочил и подпрыгнул чуть ли не до потолка, впрочем, довольно низенького; он улыбнулся одной из своих самых широченных улыбок и поклонился. — Я Костя! Приятно познакомиться! — во время проделывания всего этого произнес пятьдесят седьмой. — Взаимно, — мягко ответил воспитатель, не ожидая такой энергии от новичка, — хорошо, второй вопрос. Почему вы одни? — Как я уже сказала, — начала придумывать прямо на ходу историю я, — родители погибли в аварии, и мы остались без дома. Мы уже довольно давно ходим и ищем себе место на ночлег и еду. Будто в подтверждение моих слов, у пятьдесят седьмого забурчал живот, на что он смущённо почесал голову и незаметно стукнул себя, сердясь на такую маленькую слабость. Заподозрить нас в чём-либо мужчина впереди не смог, потому что, даже если мы только-только сбежали, из-за обследований свободы мы настолько испачкались и порвали нашу белую одежду, что казалось, будто мы на улице уже довольно долгое время. — Хорошо, ну, точнее, плохо, мы поняли короче, — замялся руководитель, на что двадцатый рядом со мной сочувственно улыбнулся, и, видимо, позволил расслабиться единственному взрослому среди тех, кто сидел в комнате. Здесь было человек 20, все разные и одновременно одинаковые, так, что мне сложно было выделить кого-то одного из этой толпы, и сложно было остановить надолго на ком-то взгляд. — Дальше, — сказал инструктор, записывая что-то в взявшемся откуда-то блокноте, — почему вы не обратились в полицию, я шатались по улице? «Чтобы нас сразу поймали?» — мысленно спросила я, но ответила немного другое. — Когда наши родители погибли, мы очень сильно испугались, поэтому сразу же сбежали. Мы не думали обращаться в полицию, потому что не знали, чем она может помочь трём осиротевшим детям. В случае острой необходимости, если бы мы уже умирали, конечно, пришлось бы обратиться в полицию, но мы пока живы-здоровы. — Ладно, — ответил воспитатель, и я поняла, что он отчасти не поверил мне. Будь я на его месте, я бы тоже подозрительно отнеслась к этой истории, но больше ничего мне на ум быстро не пришло (к тому же, я не особо любила говорить, но оба моих товарища молчали, как партизаны), поэтому пришлось остановиться на этом, — и последнее. Вы согласны, в обмен на ночлег и трёхразовое питание, выполнять все условия, что будет ставить вам будущий наблюдатель, делать всё, что нужно делать, выучить всё небольшое расписание нашего скромного дома и содействовать в нашей помощи вам? — Да, — ответили хором мы втроём, уже выдыхая и расслабляясь. — Кстати, — двадцатый поднял руку и опустил глаза в пол, — можно вопрос? — Конечно, — сказал воспитатель и внимательно поглядел на новоприбывшего Евгения. Двадцатый, как только ему дали разрешение, реактивно поднялся и встал, опустив руки по швам. — Мы из другой страны, но родители у нас отсюда, как раз, насколько я знаю, мы довольно близко находимся от границы, поэтому переселенцы здесь не редкость, — начал издалека двадцатый, подводя к самому важному, — потому мы не совсем осведомлены о традициях, обычаях и правилах этого места. Было бы неплохо получить объяснения. Могу садиться? Двадцатый всё так бы и стоял в одной и той же позе, не шевелясь, если бы воспитатель не очнулся и не дал разрешение сесть. — Конечно. Осталось получить разрешение, — сказал мужчина, встал, взял блокнот и открыл дверь наружу, — я скоро приду. Ребята, вы можете спрашивать новеньких насчёт всего, что вам интересно. Варя, ты за главную, — руководитель подмигнул стоящей дальше всех девушке с красивыми бездонными чёрными глазами и ярко-ярко жёлтыми волосами и, получив кивок от Вари, скрылся за дверью. Нас тут же окружили все собравшиеся здесь дети, и даже спокойная Варвара не смогла устоять и заинтересованно потянулась в сторону небольшого, но довольно плотного круга. — Вау, а почему у тебя глаза разного цвета? — закричала одна девочка, указывая на пятьдесят седьмого, который будто не смущался и одновременно старался не замечать окруживших его людей; он поднял высоко нос и хитро улыбнулся. — Освещение? А, может быть, линзы? — будто задавая самому себе эти вопросы, загадочно ответил Костя. Имена для моих товарищей я придумывала спонтанно, и, видимо, придется к ним привыкать, если мы хотим жить на свободе. — Кстати, — подошла с вопросом та самая черноглазая Варя, убирая лезущие прядки светлых (и на вид сухих) волос, — а почему у вас уши заострённые?