Под обстоятельствами

Первое правило детского дома, иначе называемого «ножлежка», однако не имеющего подлинного значения этого слова, а больше так, для простых людей, гласило: «Каждый ребёнок обязан соблюдать режим дня, специально выданный всем». Это было обычное правило, сформулированное обычными словами, и означающее именно то, что написано; сам стиль написания очень отличался от тех немногочисленных и странных правил, что давались нам дома, поэтому мы сперва не поверили, что такой набор слов может быть «правилом», и ещё долго ходили и распрашивали, реальное ли это правило или нет. Следующие примерно шесть правил принуждали не вредить другому, не красть, не мусорить и так далее. По сути, это было просто бесплатное проживание на территории чужого дома. Подъем был в 7 утра. Чаще всего в это время все уже не спали и умывались, имея даже свою зубную щетку, а потом, через пятнадцать минут, шли завтракать. Всего в этом приюте было около ста человек разных возрастов, но не было никого старше 18 лет. Видимо, приют был сконцентрирован именно на обездоленных детях. После завтрака мы начинали учиться, хотя обучением это назвать было сложновато. Просто было слишком легко для уроков для детей 12 лет. Даже тот тест, который нам дали, чтобы выяснить уровень наших знаний, трудно было завалить. Хоть нам и сказали заранее, что он сложный, мы написали его на максимум, потому что если бы мы не ответили на эти вопросы правильно, это являлось бы неуважением к инструкторам, которые все силы впахали в наше обучение. К нашим «воспитателям» я не испытывала неприязни, ведь жила с ними около 7 лет, да и впрочем не могла ее испытывать. На самом деле, говоря постоянно «нашим» или «мы», я имела ввиду именно то, что думали «мы», втроем. Отчасти я проецировала их эмоции на мою речь, ибо очень хорошо понимала, что именно чувствуют двадцатый и пятьдесят седьмой какой-либо момент, хоть и не могла это сама воспроизвести. Уроки проходили с 8 часов до 12. В часть «уроки» включались занятия по вычислениям, языкам, истории, физике (хоть и, похоже, это был первый год занятий по этой науке), литературе, а также черчению и основам верования. Через каждые полчаса учителя давали 10 минут на передышку, чтобы мозг мог нормально укомплектовать информацию и ученики могли перевести дыхание. Как таковых разграничений в расписании уроков не было, и учителя на эти 30 минут могли провести до четырех уроков, либо все четыре часа уделить лишь одной науке. На самом первом нашем уроке истории специально ради нас отрезали кусок урока и рассказали (а остальным напомнили) традиции этой страны. Во-первых, король — монарх, но работает на благо всего народа. С рабочих рук поступают ежемесячные стабильные налоги, а король делает всё, чтобы жизнь его подданных была лучше. Территория этого довольно небольшого королевства была чуть меньше ста тысяч квадратных километров. Король строил, по своему велению, церкви, детские дома, прямо как этот, и отчасти школы. Второе — после какого-либо разговора каждый человек при прощании обязан говорить «слава королю». Этим он выказывал уважение не только его светлости, но и собеседнику, ибо упоминание короля — высшая благодетель для оного. Это правило, о котором упомянул наш новый воспитатель вскользь, было введено совсем недавно, и стояло в одной строке с ещё двумя главными правилами, или, если перефразировать его слова, оно было таким же значимым, как и само правление короля. Во втором главном правиле говорилось о той самой сдаче налогов, а в третьем — о наказаниях в случае убийства. Если подытожить, то уважение к королю, налоги и так называемый небольшой «уголовный кодекс» стояли во главе этой страны. В 12 часов начиналась моя любимая часть дня: мы переходили в заднюю часть дома и рисовали. это занимало у нас около часа, иногда меньше, а иногда даже больше. В первый день нашего рисования у нас спросили, умеем ли мы рисовать и насколько бы мы оценили свой уровень (реальная оценка себя так же воспитывалась в этом доме, практически наравне с «математикой» или физикой) по десятибалльной шкале, и пришлось ответить столько, сколько шепнул мне на ухо двадцатый, ибо сама я понятия не имела, как оценивать. Моим ответом была цифра 9, а двадцатый и пятьдесят седьмой остановились на 7. Всё же искусство входило в перечень того, чем необходимо было владеть в нашем «бывшем» доме, поэтому и «Костя», и «Женя» владели кистью и могли ей хорошо управлять. все ребята и даже воспитатель удивились от нашего ответа, думая, что мы либо оценим себя ниже, либо в принципе будем на одном уровне. Воспитатель не относился к нам предвзято, но поверить в то, что мы рисуем на уровне 7 с половиной (он мысленно, наверное, приравнял нас к одному общему уровню) тоже не мог. Дав нам в руки карандаши, кисти, и даже гуашь с палитрой, он положил перед нами листы твёрдой бумаги и, посмеиваясь, сел подальше, наблюдая процессом издалека. Рисовали только мы втроём, а остальные дети столпились вокруг нас и наблюдали, преимущественно, за мной, ибо я оценила себя выше всех. — Вера, а почему ты не рисуешь? — спросила меня одна девочка, всегда ходившая с костылем; я дернулась из-за нового имени, так и не привыкнув к нему, и уже собиралась проигнорировать её и собраться, как она уже ответила, будто сама себе. — Наверное, ты готовишься и расслабляешься. Меня немного напряг этот её прямолинейный ответ, но, увидев, как от меня, пока что ничего не рисующей, отходят дети и приближаются к моим товарищам, смотря на их ещё недоделанные рисунки с нескрываемым восхищением, я решила полностью погрузиться в свои мысли. Лучше всего у меня получалось рисовать, когда я не понимала, что именно рисую. Не выражая эмоций снаружи, но вкладывая их далеко-далеко в свои работы, я рисовала от всего сердца, показывая то что, однако, сама понять не могла. Штрих за штрихом, мазок за мазком, цвет за цветом появлялись всё новые и новые линии, показывая очертания моего будущего рисунка. Что-то сложное и тяжёлое рисовать сейчас не хотелось, а внутри было так спокойно и равнодушно, как если бы пришлось выйти в белую комнату в свой выходной: делать ничего не нужно, и вокруг царит такое умиротворение и абсолютно никого нет, что хочется остаться в этом моменте навсегда; но вот приходит осознание, что завтра снова учиться, работать, рисовать, и этот момент проходит без следа; пытаешься вернуть его, но всё тщетно: ощущения уже не те, момент не вернуть, и он так и останется в памяти блеклым напоминанием свободы. Той свободы, которую не могла дать нам «баня». — Это как в «колобке»? — восхищённо проговорил рядом со мной голос какой-то девочки, что наблюдала за моим рисованием, и выдернул меня из мыслей. Взглянув на картину, я поняла, что это была одна из самых худших моих работ. Ни на миллиметр, ни на йоту я не смогла передать в картине тот рой мыслей, которые заполняли всю мою голову. Передо мной был обычный рисунок: силуэт, отдаленно напоминающий белого зайца, виднелся вдалеке, а сам заяц пытался ускакать в ту пустую часть картины, где должны были быть деревья, но являлась взору лишь степь и редкие желтые травы. На переднем плане, будто огонь, стояла спиной к смотрящему ярко-красная лисица, и ни одной морды не было видно на этом «полотне»: все будто закрылись от взора смотрящего, преднамеренно или нет. — Это так красиво, — проговорили еще несколько детей рядом со мной и, слыша восхищенные возгласы, начали подходить другие и удивленно охать. Мне эти вдохи и вздохи не льстили, хотелось порвать эту бумагу и выкинуть к чертям, однако я понимала, что даже такая картина могла мне пригодиться. — Ты за 2 минуты смогла нарисовать такую красоту? — продолжали говорить вокруг меня ребята и спрашивать о чём-то вообще-то не важном, они же сами видели, сколько прошло времени с момента начала рисования. Спустя несколько секунд, заметив толпящихся вокруг меня детей, с удивлением подошёл и воспитатель. — Смотрите, Эльдар Даниилович, как Вера красиво рисует! — закричала одна из девочек так, что даже пришлось слегка зажмуриться. — Просил же, называй меня дядей Эльдаром, — с улыбкой отвечал воспитатель, продолжая смотреть на мой рисунок и оценивать его. — Кстати, а почему именно колобок? — спросил пришедший мне на помощь двадцатый, видимо, поняв по моему максимально безразличному взгляду в картину, что сейчас я ничего не отвечу. — А, ну потому что вот, — та девочка, что говорила какое-то время назад про колобка, тыкнула пальцем в улепётывающего зайца, и вдруг осознала что-то и запаниковала, — ой, я подумала что это колобок такой, но присмотрелась и поняла что это заяц, прости пожалуйста! Девочка извинялась, но двадцатый успокоил её, похлопав по плечу. — Простите… — в последний раз произнесла девочка, и через пару секунд обратно развеселилась, вернув себе обычную улыбку на лицо. — Я Лена, — сказала она и протянула руку для рукопожатия. Двадцатый улыбнулся и принял протянутую руку. Девочка, представившаяся Леной, была довольно низенькой, примерно 135 сантиметров, с красновато-рыжими волосами и такими же веснушками, видимо, возникшими из-за долгого купания в солнечных лучах. Она буквально олицетворяла собой солнце, отдавая свои позитивные эмоции другим. Она не была безрассудной оптимисткой, просто была искренней и доброй. — Думаю, я понимаю, почему Лена подумала о колобке, — начал рассказывать воспитатель, подсаживая детей поближе к себе, как добрая мать, — вы же читали сказку «колобок»? — спросил воспитатель у нас троих, на что мы все согласно кивнули. — А ведь колобок символичен. Он сбежал от своих дедушки и бабушки, верно? А ведь они собирались его съесть. Он сбежал от судьбы быть съеденным. Прошёл через медведя, зайца, волка, ближе к чему-то неизведанному? Непонятному? Или просто так сбежал? Нетронутый, оживлённый, он встретил лису. А она что? Она обхитрила его и съела, дала ему встретить ту судьбу, от которой он сбежал. Возможно, что это значит, что куда бы ты не бежал, от судьбы не скроешься. Она тебя догонит, перехитрит, всегда будет умнее тебя. Закончив свой короткий рассказ о «судьбе» колобка, воспитатель хлопнул себя по коленкам, встал и погладил по голове Варвару, удивлённо глядящую на него. — Я доделал! — закричал внезапно пятьдесят седьмой, выводя из транса всех заколдованных сладкими речами Эльдара и переводя всё внимание на себя. После рисования всегда шёл обед. Хоть и кто-то мог задержаться на каком-либо занятии и придти позднее, обед никогда не начинался, если хотя бы одной группы детей не было на месте. Из задней части дома приходилось переходить обратно, в переднюю, где перед домом располагались качели, две горки и карусель. После обеда шли пол часа отдыха, читения книг и игры на горках, а дальше шла любимая часть дня для пятьдесят седьмого — занятия физическими упражнениями. Очень странным казалось то, насколько король был щедрым, раз у детского дома даже имелись в наличии (правда, в небольшом количестве) шпаги для фехтования, но задумываться об этом не очень хотелось: ответы всё равно было не найти. В фехтовании с пятьдесят седьмым не мог сравниться никто. Обучать, конечно, детей фехтованию здесь особо никто не мог, потому что воспитатели владели лишь ограниченным набором знаний, но самообучение никто не отменял: конечно, оно было на уровни ниже обучения со специалистом, но всё же составляло часть обычной рутины здешних 12-тилетних детей из нашей группы. Но лучше пятьдесят седьмой был не только из-за хорошего преподавателя, но из-за врожденного таланта и сопутствующих факторов. Как минимум то, что пятьдесят седьмой имел хорошее, гибкое тело и отличное свойство усваивать информацию, он, как максимум, был амбидекстером. Владением двумя руками одновременно учатся годами, но, по каким-то причинам, о которых рассказывать нет смысла, Костя владел обоими «передними конечностями» с пяти лет. Предпочитал пятьдесят седьмой заниматься фехтованием либо с двадцатым, либо с другим мальчиком, которого звали Ваня. Он был довольно маленьким и проворным, и с таким самозабвением отдавался фехтованию, что даже пятьдесят седьмой отдавал ему должное: сдаваться Ваня не умел, поэтому очень хорошо подходил Косте под компаньоны в этом противоборстве. Хотя, назвать компаньонами кого-то далеко знакомого и пятьдесят седьмого неуважительно ко второму, которого не очень радуют новые знакомства… Со мной пятьдесят седьмой предпочитает не заниматься из-за нашего обоюдного согласия. Я хочу отдохнуть от фехтования хотя бы здесь, а у Кости нет особого желания заниматься с таким пассивным "индивидом", как я. Двадцатый же очень даже не против компании пятьдесят седьмого, поэтому Костя и Женя чаще всего скрещивают мечи. Занятия проходят примерно полтора часа. После этого нам даётся два часа на полный отдых. Можно помыться, поиграть, а можно ничего не делать. После идёт ужин, а потом до 9 часов вечера мы придумываем сказки. Так просто, без лишних разговоров, развивается наше творческое мышление и воображение. Иногда здесь разгадываются различные сложные задачи, связанные с логикой и нестандартным подходом к решению. После девяти часов вечера объявляется время на умывание и всеобщий и бесповоротный отбой.