Под обстоятельствами

Однажды, на второй неделе нашего пребывания в детском доме эти дети, всё еще не питавшие к нам особого доверия, решили организованно проверить нас, и, так сказать, «узнать нас получше». Изначально, вроде бы, день не предвещал беды: каждый седьмой день «недели» был выходным, во время которого все могли играть сколь угодно и где угодно, и сегодняшний день был именно этим выходным. Время шло, часы тикали, и день шел как никогда мирно и гладко, что было даже отчасти подозрительно, но сомневаться было не в чем. Примерно в два часа дня, после обеда (обед в выходные был ровно в час, и здесь уже никого не ждали) мальчик, имя которого я всё ещё не могла запомнить, довольно высокий и в очках, предложил сыграть в прятки. Он сказал, что все уже согласились, и для полного комплекта недоставало только нас; причин отказываться не было, к тому же такая командная игра помогла бы нам влиться в коллектив, нужно было это или нет. Мы вышли на улицу: специально ради выходного воспитатели открывали ворота вокруг дома, поэтому мы могли резвиться везде, где захотим. Спереди от дома была небольшая поляна, окружённая массивными деревьями, сверкающими зелёными яркими «листьями». В начале леса деревья были редкими и тонкими, но чем дальше в лес — тем больше лабиринт и тем огромнее и без того немалые деревья. В этом маленьком «лесу» не было ни животных, ни людей, что казалось отчасти странным, но, возможно, эти земли были выкуплены детским домом. Прежде чем играть в прятки, необходимо было выбрать «ведущего», который будет искать остальных. Перед началом все условились, что поле игры будет ограничиваться этим лесом, и что дома прятаться нельзя. Разыгравшись благодаря новой для меня игре «су-е-фа», методом всеобщего одобрения водящим был выбран двадцатый. Возможно, так неудачно легла карта, но Женя принял свою судьбу, улыбнулся и начал отсчитывать 50 секунд. Хитро усмехаясь, все разбежались кто куда, а мы с пятьдесят седьмым не совсем понимали, что нужно делать, и удивлённо осматривались на других. Одна из девочек потянула нас за руку и мы, после недолгого бега, оказались за большим камнем, в таком выступе, будто до этого камень передвигали. Девочку звали Женя, и я запомнила её только потому, что у нее было похожее имя с тем, что я дала двадцатому. Она села впереди нас, и мы видели только ее спину и деревья впереди; двадцатый уже, видимо, закончил считать и направлялся в нашу сторону, как вдруг его что-то отвлекло, он развернулся на сто восемьдесят градусов и ушел в противоположном направлении. Девочка перед нами еле заметно вздрогнула и предложила поменять место пряток, но, к моему удивлению, пятьдесят седьмой отказался. Обычно он бы не сказал ни слова, потому что предпочитал не разговаривать с незнакомыми (однако охотно отвечал всем и в тоже время не отвечал никому), а тут раз — и сам заговорил. Я почувствовала что-то неладное и стала прислушиваться к тому, что произнесёт сейчас пятьдесят седьмой, но какое-то время не говорил ни слова. Я уже собиралась отодвинуться и расслабиться, как снова почувствовала что-то странное. Пятьдесят седьмой начал говорить. — А где все остальные? — начал с вопроса мой разноцветный товарищ, чуть дотрагиваясь по сидящей впереди него девчонки, тем самым привлекая её внимание. — Очевидно, прячутся, — пренебрежительно сказала Женя, даже не поворачиваясь к Косте. — Тогда почему я не слышу шуршания травы или чьего-либо дыхания? — Наверное потому, что их никто не должен слышать, не думаешь? — с издевкой ответно спросила Женя и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, которого, впрочем, и не дождалась бы, продолжила отвечать. — И вообще, как ты мог бы услышать чье-то дыхание отсюда? Это невозможно. — Может быть, но ты пробовала? — казалось, что Костя пытался её разозлить, потому что такие очевидно бессмысленные вопросы были не в его стиле, хоть он и часто перепрыгивал с темы на тему, когда разговаривался. — Нет, но чем отличаются мои уши от ваших? Кроме того, конечно, что они заострённые, будто у эльфа, — я знаю, что к нашим ушам относились очень плохо, если вообще можно как-то относиться к ушам. Многие считали наши уши уродством, но в глаза это никогда не говорили, и Женя была первой, кто так прямо высказался насчет них. Она даже хихикнула, будто чувствовала себя гордой за то, что смогла сказать что-то неприятное насчет этих бесящих ее «атрибутов наших тел». — Ты предложила нам перепрятаться, но почему так не делают другие? — всё с тем же весёлым спокойствием продолжал пятьдесят седьмой, пытаясь что-то выведать у неё, и я кажется начинала понимать, что именно. — К чему ты клонишь? — недоверчиво спросила Женя. — Я клоню к тому, что здесь никого нет, и ты нас обманываешь. — К-как ты смеешь обвинять меня во лжи? — с каждым новым словом Жени по ее голосу было слышно, как она сердилась и негодовала, но также и, как собачка, будто прижимала уши к голове от страха. Пятьдесят седьмой чувствовал себя все лучше и лучше, он видел, что смог раскусить их гнусный план, что превосходит этих детей, и я невольно вздрогнула: если Костя перевозбудится (от радости, злорадства, как это обычно бывало) то тут все полетит к чертям; мне пришлось дотронуться до него и привести более-менее в сознание. Разноцветный мальчик угрюмо, зло и недоверчиво посмотрел на меня, а после будто понял что-то и вновь нацепил свою жизнерадостную улыбку. — Я просто хотел спросить — вы действительно верите в то, что два-, — пятьдесят седьмой оговорился и поспешил исправиться, — Женя не заметил вашего обмана? Это даже уловкой назвать грешно, — объяснил свое поведение Костя и посмотрел вдаль, туда, где должен был быть двадцатый, но где его не было. — Не понимаю, о какой уловке ты говоришь, — пыталась уверенно сказать Женя, но из-за надменного взгляда пятьдесят седьмого всё же чувствовала себя не в своей тарелке, а ее голос немного дрогнул. — Сказал же, не уловка, а наглая ложь. Давай подумаем, о чём же вы нам солгали и зачем. Мы пришли сюда недавно, неделю, 4 дня и 18 часов назад. За это время, сколько бы я не смотрел на вас, доверчивее к нам вы не становились. Возможно из-за чего-то, что я не знаю, мы вам не нравились и не могли понравиться, — Костя серьезно не понимал, что чувство недоверия в них росло из-за наших ушей, странного цвета волос двадцатого, уровня моего рисования и его разноцветных глаз? Возможно, Костя считал это уже настолько обыденным, что не обращал на это внимание и не думал, как могут обращать внимание на это другие люди, — впрочем, это не важно. Важно то, что вы ни с того ни с сего решили позвать нас поиграть, чего раньше не было. — Мы просто определенно хотели познакомиться с вами поближе, — сжимаясь всё больше и больше, отвечала запуганная девчонка. — Тогда где все? — поинтересовался пятьдесят седьмой, на что Женя не нашла, что ответить. — Итак, вы позвали нас поиграть. Вполне закономерно, что при рандомной игре в «камень-ножницы-бумага», как вы ее называете, может быть ведущим кто угодно, хотя здесь тоже есть над чем поспорить — например то, как вы эффектно все поставили ножницы в самом начале, хотя тут уже действительно как повезёт, даже если выпад всех ваших ножниц составляет примерно… — пятьдесят седьмой не торопился и молчал, думая около 15 долгих секунд. — Примерно 0,0008-процентный шанс. Перед входом в лес мы заметили, что у «подножья» леса практически негде спрятаться. Деревья тусклые и маленькие, а само пространство вокруг — равнина, на которой нет ни единого выступа. Однако при всём этом никто не побежал в чащу леса, и все побежали преимущественно в сторону дома. В чём же смысл? — М-мы просто не хотели потеряться — попыталась снова возразить на слова пятьдесят седьмого Женя, но понимала, что положение итак хуже некуда. — Вы здесь уже давно и, наверное, вам было любопытно, что же за этими деревьями, и будь я на вашем месте, давно бы уже обследовал и не сомневался, что ничего страшного в чаще леса нет. В лесу абсолютная тишина, и звуков металлических коробок- — Ты имеешь ввиду машин? -… Машин, нет, — на такое замечание от какой-то незнакомки вроде Жени Костя обязательно бы взбесился в ста случаях из ста, но тут он сохранил спокойствие духа; однако я ощутила его чуть заметное раздражение, которое вызвала эта небольшая поправка, — а значит, здесь довольно безопасно. Если они не побежали туда, где можно лучше спрятаться, то они побежали туда, где дом, по какой-то определенной причине. Дай угадаю, причина в том, что они сейчас прячутся дома, да? Женя не решилась ответить, ловя «урон» от всех многочисленных слов пятьдесят седьмого, видимо, являющих собой правду. — Итак, почему же они побежали домой, хоть это и запрещено правилами? Вы заранее об этом сговорились. Если Женя не найдёт ребят, его моральный дух упадёт, а потом вы выйдете как ни в чём не бывало и скажете: «Как ты не нашёл нас, мы же были на самом видном месте!», но, чтобы он ничего не заподозрил, вы решили оставить здесь нас, как ничего не знающих, и тебя, как приманку. — Если бы он нашёл нас первыми, его моральный дух поднялся бы на небеса, а потом, когда кроме нас, его друзей, на который он мог подумать что они поддались, никого бы не нашёл, его «эго» спустилось бы с небес на землю и он бы стал ещё подавленнее, как если бы вообще никого не нашёл, — проговорила тихим голосом я, к которому, однако, прислушивались и пятьдесят седьмой, и Женя. — Однако, вы не знаете, что если бы Женя нашел нас с Верой, — Костя с отвращеним произнес мое имя, будто испытывая неприязнь к существованию этого имени вообще, — то никого другого искать бы не стал. — Почему? — с нескрываемым удивлением спросила Женя. — Потому что если бы он искал нас, то он бы нашёл и всех остальных в первую очередь. Из ада бы достал, но нашел. Мы бы ни за что не стали ему поддаваться, а потому спрятались бы даже на верхушке дерева, если бы понадобилось. Я сразу заподозрил что-то неладное, начиная с момента, когда нас позвали, думал выяснить, в чём же причина. — С другой стороны, возможно, — продолжила я, когда пятьдесят седьмой закончил это предложение, и Костя, хотя и хотел что-то добавить, прервался и стал слушать меня, — если бы Женя нашел нас, но не нашёл вас, мы могли бы разочароваться в своём умении прятаться, при этом, мы бы не обратили внимание на то, что других нет, потому что беспокоились лишь о своей выгоде и умении прятаться так, чтобы никто не нашёл. — Это уже психологические методы, — ответил Костя на мою тираду и задумался на пару секунд, — кстати, вот и Женя. Мы оторвались от весёлого рассматривания огромного камня перед нами, когда ожидали продолжение монолога Кости, и принялись высматривать двадцатого впереди: тот, с яркой улыбкой, которую я видела в последний раз у него примерно два года назад, шел в направлении нас, да так чётко, что я даже поначалу испугалась. — Приветики, — наигранно-счастливо помахал ручкой двадцатый и дотронулся до камня, показывая, что он нас нашёл. За то короткое время, которое я провела с пятьдесят седьмым за разговором, я уже забыла, что мы всё ещё играем, и что двадцатый всё ещё водящий. — Ну так что, все остальные уже дома? — спросил двадцатый и невинно повернулся в сторону дома; его тёзка, находившаяся среди нас и чувствующая себя реально лишней, но сейчас не обращавшая на это внимание, стояла и ничего не понимала. — Как ты- — Всё просто, — даже не дослушав Женю, перебил ее двадцатый, — по шуршанию листвы и биению сердца я определил, что здесь есть только вы. — Не шути со мной, — взбесилась девочка и стукнула по камню в ответ на добродушную шутку беловолосого. — Ладно, ладно, — сделал примирительный жест Женя и показал в сторону, куда он ушёл в самом начале, — мне трава оттуда нашептала, — хихикнул двадцатый, но, заметив злое выражение лица Жени, пожал плечами и продолжил, — знаешь, если честно, то я просто заметил, что Костя и Вера не играют всерьёз, вот и всё. Вы тааак громко шептались, что вас сложно было не заметить. После парочки избиений улыбающегося двадцатого Женей мы решили вернуться домой и заняться своими делами. Прямо на пороге нас встретила Лена, возвращавшаяся от колодца с ведром воды. Увидев нас, она издала звук, напоминающий слово «упс» и забежала домой. Как только мы прошли через главные двери этого «убежища», перед нами встали остальные дети из группы и понурили носы. Каким-то образом они поняли, что их план не удался, возможно по грустной и обиженной мордашке Жени или по сверкающему от счастья лицу двадцатого. Дети стояли и не говорили ни слова больше минуты, и никто не прерывал эту давящую тишину; Лена успела пристроиться к стоящим перед нами, и теперь ведро, которое она не опустила, а все больше прижимала к себе, грозилось из-за дрожаний её рук вылить из себя всю воду. Тишина на нас не давила, мы к ней привыкли, но было видно, что она неприятно действовала на «одногруппников»: одни начинали елозить на месте, не в силах терпеть напряжение, а другие стояли и подпинывали их, принуждая к полному и окончательному неподвижному стоянию. — Один вопрос, — вздохнув, решила прервать это молчание я, понимая, что ни двадцатый, сверкающий, будто солнце, ни настроенный на грубости пятьдесят седьмой не ответили бы им, даже если бы прямо здесь умерли от атрофирования мышц, — кто придумал это? Все испуганно указали на девочку, которая стояла храбрее всех, понимая, что в конечном итоге отхватить придётся ей. Эта самая девочка с деревянной тростью, прихрамывая, вышла вперед и, на удивление, сейчас храбриться не стала, однако сказала пару слов. — Саму составляющую игры придумывали мы вместе, но ту часть, где вы должны были расстроиться, — она, видимо, поняла по нашим взглядам, что мы знали их задумки, — придумала я сама. — Ну, — сказала я и положила руку на её макушку, чуть поглаживая и глядя в её удивлённые глаза, не слишком сильно отдавая отчёт своим действиям. Мне казалось, что это было правильно, — думаю, психолог из тебя не очень. Сперва удивившаяся девочка замерла, а после, отмерзнув, весело хихикнула. — Так и знала. Думаю, вы меня не особо помните, я не часто выхожу, причину вы видите, а имя у меня еще более нечастое. Меня зовут Фирдаус. Приятно познакомиться. Девочка протянула мне руку, и мне, ради приличия, пришлось ее пожать. Так я впервые осознанно встретилась с девчонкой с замысловатым именем «Фирдаус».