Под обстоятельствами

Вокруг были картины. Бесчисленное множество, они были справа от меня, слева от меня, сверху от меня, даже мои ноги стояли на картине. Они образовывали то, что хотели: иногда сменялись, смешивали вместе всевозможные краски, разбивались, улетали, вырастали, уменьшались, уничтожали себя, взрывались, делились, протыкали друг друга, переворачивались — в общем, находились в хаосе. Иногда они образовывали зеркальный лабиринт, отражая мой силуэт и окружая со всех сторон: моих копий было две, четыре, девять, двадцать, двадцать пять, а дальше их было не сосчитать — такое их было множество. Что это? Вокруг ходили люди. Они подходили ко мне с множеством просьб, проходили мимо меня, игнорировали, исподтишка пинали, иногда ставили подножки, нечаянно или намеренно. Но самыми ужасными людьми были люди со склоненными головами. Они отходили от кого-то важного, подходили ко мне, садились на колени, касались руками пола и приносили мне челобитные, снова прося о решении их проблемы. Почему мне нужно решать чужие затруднения, если у меня, в свою очередь, их тоже выше крыши? При чем здесь я? Почему их всегда. Отсылают. Ко мне? *** Работа при дворе под присмотром короля являла собой ряд различных трудностей: как минимум для меня самой большой трудностью было то, что каждый приезжий и не приезжий, местный и не местный норовился узнать, кто я такая, что я здесь делаю, как давно оказалась, где я живу и так далее; дальше по списку наиболее приносящим мороки шло обучение готовить: может мы с пятьдесят седьмым и двадцатым и гении, хоть и искусственно сооруженные, но двое из нас троих с кухней не дружат совсем. А вот двадцатый чувствует себя в ней, как рыба в воде; потому его часто приглашали повара для обучения к себе, хоть это и было запрещено. Женя на кухне и в обществе других, таких же как он, маньяков кулинарного дела, прямо расцветал, даже если поначалу его тыркали туда-сюда и просили принести из холодильника тесто или какие-либо другие продукты. Однажды двадцатый мне сказал о том, как его воодушевляет работа с едой: он рассказал, или, точнее, показал, как одному маленькому кусочку помидора и огурца можно придать целую жизнь. Он рассказывал о том, какие прекрасные ощущения даёт ему процесс готовки, чувство удовлетворения и некоторой опустошенности в конце работы, а самое главное — восторженные взгляды людей, для которых он эту еду готовит. Один раз, пока шла тренировка владения оружием, пятьдесят седьмой вышел из комнаты в туалет, а, когда вернулся, сообщил нам о том, что хочет собраться, чтобы обсудить присутствующие во дворце слухи. Хоть меня это особо не интересовало, но послушать манеру речи пятьдесят седьмого в очередной раз я бы не отказалась… Но если меня не интересовали слухи, которые, скорее всего, были местной забавой, обыденным делом, но для нас казалось довольно необычным, то что должно было меня интересовать вообще? Ради чего я вообще живу, если мне ничего не интересно? Через десять минут после окончания тренировки пятьдесят седьмой нашел Фирдаус и позвал её к нам, после чего сел в середине комнаты и подозвал нас ближе. Мы сели рядом с Костей, образовывая уютный маленький кружочек, из которого услышать что-либо было проблематично. Мне показалось всё это похожим на то, как птенчики прижимаются друг к другу в холод, пытаясь согреться. — Мы здесь уже около месяца, — начал пятьдесят седьмой, — и я уже давно заметил, что местные передают друг другу на удивление много сплетен и слухов. — При дворе это нормально, главное — чтобы не узнал король, — Фирдаус очень любила обсуждать с нами какие-либо нововведения или те же самые слухи, а потому не рассказывала королю о происходившей санта-барбаре, хоть и сама в будущем должна была стать королевой. Она оправдывала своё поведение тем, что она девушка, однако иногда она рассказывала о том, что не допустит при своём правлении такого разгильдяйства, которое допускает её отец. Конечно, это было строго между нами, и она нам доверяла, буквально, всю свою душу. — Так вот, слухов много и большая часть из них неоправданная, а людям без разницы, над чем смеяться, но недавно я услышал какую-то новую сплетню. Сначала я думал, что мне показалось, но они стали разрастаться всё больше и больше, подключая всё больше и больше людей, что показалось мне очень странным. В этих слухах говорили что-то о «брате-близнеце Фирдаус», о том, что его давно не видели, а главные смельчаки вообще предполагали, что его уже куда-то продали. Я хотел узнать лично у вас, Ваше Высочество, и не верить таким глупым слухам непойми из чьих уст, — пятьдесят седьмой смело посмотрел в лицо Фирдаус и с удивлением не увидел в нём ни остатка былой решимости и игривости, а только страх, страх и ещё раз страх. Какое-то время мы выжидали реакции Фирдаус, но её всё не было и не было, будто Костя затронул особенно больную тему, насыпал огромную горсть соли на рану. Но как бы нам ни было интересно, мы ждали, мы терпели и верили в то, что узнаем истинный посыл этих слухов, достанем ту тонкую нитку, где покоится правда о каком-то «брате Фирдаус». Прошло пять минут, затем наступило 10, а мы вчетвером всё продолжали молчать. Лицо Фирдаус поменялось, и глаза, ранее выражавшие страх, теперь выражали панику и смирение. Возможно, она собиралась мыслями и формировала образ того, что она будет рассказывать. — Часть этих слухов — правда, — тихим и неуверенным голосом начала Фирдаус, вытирая пот со лба белым платочком, — у меня правда был брат. Его назвали Гутгин, в честь кого-то из скандинавской мифологии, наверное… Мы были одинакового возраста, разве что я была на пару минут старше. Как разнояйцевые дети, мы были практически не похожи друг на друга, но, конечно, в младенчестве заметить это было сложно. Чем старше мы становились, тем больше отличались, и тем больше это проявлялось. Разным было даже отношение к нам обоим. В первую очередь, как первый родившийся ребёнок, не важно, мальчик я была или девочка, я получала в наследство престол и титул правителя. Мой брат по закону должен был быть обеспечен хуже меня, имея статус ниже моего, однако полностью не уходя из попечительства короля, на случай, если произойдет неприятная ситуация и, например, я умру, так и не обзаведшись ребёнком… Отец никогда бы не продал Гутгина! — вдруг, не выжержав, закричала Фирдаус, напугав всех нас, до этого прислушивающихся к её шепоту. Успокоив её, мы выжидали, когда она возьмёт себя в руки и продолжит говорить. — Извините, вспылила, — устало потирая голову, сказала Фирдаус, на что двадцатый похлопал её по плечу, успокаивая, — спасибо. Знаете почему мой отец обратил на вас внимание, кроме того, что я ему указала на вас? Главной особенностью моего брата, даже при рождении, были заострённые уши. Мы остолбенели. Уж чего-чего, а про наши и, отчасти, не наши уши услышать в этой истории было удивительно, с какой стороны не посмотри. — Его не называли уродом за спиной, не смеялись с этой его забавной особенности, — на это месте Фирдаус грустно хихикнула, — но и хорошо с ним тоже не обращались. Его положение всегда было где-то между: никто его не оскорблял, но никто не общался и не давали общаться мне; он везде был, но никто его будто не замечал. Возможно, он и сам неосознанно ставил себя в это среднее положение, и с каждым разом замечать его было всё сложнее, а маленьких особенностей в нём становилось всё больше. Единственное, что я понимала в нём — это то, что он не хотел выделяться, но его тело и он сам, непреднамеренно, делали всю работу за него: его глаза становились всё больше нечеловеческого цвета, а уши всё больше и больше заострялись. Это было одно из того единственного, что я могла о нём запомнить, пока он окончательно не подавил своё существование. Был один переходный момент, когда я встретила Гутгина почти перед его исчезновением: тогда он рисовал картину. Мне только исполнилось четыре года: как сейчас помню, тогда закатили суперскую вечеринку, с огромным тортом и кучей подарков. Гутгин стоял ко мне спиной, и всё что я могла видеть в первые мгновения — это его подёргивающиеся плечи и скрюченное знаком вопроса тело. Его худоба была будто не от мира сего, не от того мира, где я недавно еле умещала в себя одну сотую огромного торта. Чуть обойдя его, я увидела довольно странную картину, что в живую, и что на холсте: Гутгин, похоже, рисовал чей-то портрет, на удивление красиво для маленького четырёхлетнего мальчика, и та его картина всё еще стоит у меня перед глазами; картина была прекрасна, но её портил тот, кто стоял перед ней, и тогда я подумала (сейчас я очень сожалею даже о существовании такой мысли), что лучше бы он не портил собой такую картину; единственное, что было не так в холсте с красками на нем — это руки Гутгина заместо глаз. Его руки, все перепачканные откуда-то взявшимися чернилами, проделали две огромные дыры в том прекрасном изображении, что предстало передо мной. Всё, что я помню дальше, это то, что я больше никогда его не встретила. На этом моменте Фирдаус не выдержала, и из её глаз полились слёзы. Она сожалела о чём-то, и, пока она прижималась к моему плечу и вытирала об него сопли, я слышала, как она говорила о том, что если бы она была с Гутгином добрее, милее и общительнее, он был бы здесь. — Я очень хочу жить спокойной жизнью, — как-то по-секрету рассказывала мне Фирдаус, — но отчасти боюсь, что она мне надоест. Плюс, я бы никогда не смогла жить обычно с текущим статусом, это упирается во множество проблем. Но я уже давно приняла тот факт, что я дочь короля, и должна вести себя достойно, поэтому мои приоритеты со временем начинали меняться. Если задуматься, всё моё будущее виднеется мне не так смутно, как у остальных людей, а довольно детально — я взойду на трон, и сразу начну менять переменяные триста раз бумажки отца, проведу пару реформ, для начала, а потом буду следить за реакцией народа — конечно, всем не угодишь, и всегда останутся недовольные, но моя высшая благодать — дать хорошую жизнь будущему поколению детей. Иногда я задумываюсь, а правда ли это всё то, что я хочу? — Фирдаус положила спицы и розовые нитки рядом с собой, взяла бумагу и ручку, которые всегда имела при себе, и как во все моменты своей глубокой задумчивости начала рисовать какие-то полностью рандомные знаки, загрязняя полностью чистый и белый листок своими некрасивыми набросками. — Разве я для этого родилась? Ведь такова моя судьба, и я должна ей полностью следовать, верно? Но после пары таких вопросов я понимаю, что всё, о чём я думаю, бессмысленно, и я должна просто следовать тропинке, которую выкладывает передо мной жизнь. Это ведь просто, да? Но иногда становится так грустно, — Фирдаус остановила руку, и пару капель слёз упали на грязный листок, — разве должна быть моя жизнь такой же, как этот листок, грязный, грубый, наполненный королевскими обязанности и лицемерием? — Я не знаю, — честно отвечала я, действительно не зная, что нужно говорить в таких случаях, — Вы будущая королева, от тебя все много чего ожидают, и Вы должны соответствовать их ожиданиям… Но если бы Вы меня спросили, — снова заговорила я после минутного молчания, — я бы сказала, что Вы нравитесь мне такой, какая Вы сейчас. Я не знаю, какой Вы будете в приготовленном для Вас будущем, или какой бы были Вы в другом будущем, но я нахожусь с Вами здесь и сейчас, и я думаю… — я уже потеряла мысль своего ответа, путаясь в словах и не понимая, что я хотела сказать дальше. — Это… ну… наверное, Вы можете выбрать своё будущее? Я не знаю, на самом деле… но я уверенна в том, что Вы должны остаться такой же, какая Вы сейчас, и тогда, наверное, хорошее будущее само найдет Вас. Фирдаус с недоумением посмотрела на меня заплаканными глазами. от такого взгляда я растерялась и как можно больше старалась глядеть ей в глаза, пытаясь выяснить то, о чем она думала. Фирдаус тихо хихикнула и взяла спицы обратно. — Могла бы ничего не говорить, раз у тебя так плохо выходит, — улыбаясь, отвечала на все мои слова Фирдаус, будто возвращая недавнюю обиду, — скажи, — сидя ко мне спиной, она говорила очень тихо, поэтому приходилось прислушиваться к её речи, — каким ты видишь своё будущее? — Будущее? — если честно, о будущем я думала всегда в последнюю очередь. — Я как-то и не задумывалась. Мы сбежали из дома, спонтанно, не обдумывая это месяцами, искали место для ночлега и еду. Нам повезло, что нас не поймали, не засадили в тюрьму, не устроили допрос, а так же мы не ходили как бомжи по улицам и искали пропитание. Мне этого было достаточно… Но, если подумать, то чёткого будущего я у себя не вижу. Оно определяется какими-то другими факторами, и вроде как особо от меня не зависит и инициативы не требует. Возможно, я узнаю о внешнем мире то, что не могла узнать там, дома, и тогда моё будущее будет представляться мне чётче? — Иными словами, ты не заглядывала в будущее дальше, чем в следующий день, так? — я кивнула на вопрос фирдаус. — Понятно… Стой, подожди, в смысле сбежали?