Под обстоятельствами

Представьте машину: у неё есть колеса, капот, багажник, сиденья, обивка сидений, стёкла, двигатель, бензин, и так далее, и так далее. Всё по отдельности это не более, чем груда металла, пластика, переработанной нефти, и большого смысла в своём существовании не несёт. Представьте всё ту же машину, но только без её главной части. Кто-то представил машину без двигателя, кто-то без шин, кто-то без топлива, и все будут правы, ибо машина без всех этих важных вещей не поедет, но в ту ночь, когда Вера задумалась о своей жизни, главной запчастью машины ей казался кузов. Машина без кузова — не машина, даже если ее собрать вместе и заставить ехать — поехать она может, и поедет, но смысла в такой непонятной громадине не будет. Вера сравнивала машину без кузова со своей жизнью — она родилась, и представляла свое рождение как бампер; её ждет смерть, и смертью она считала багажник этого чудесного автомобиля (метафорически, конечно); но того, что наполняло её жизнь, формировало её, делало значимой для всех и для нее одной, этого злосчастного кузова нигде не наблюдалось. Жизнь Веры, как она думала, не была наполнена ничем, кроме жалости к себе, которую она испытывала ввиду отсутствия всех остальных эмоций. Как же создать этот кузов? Что нужно сделать, чтобы заставить машину обрести назначение, а жизнь — смысл? Прошло два года с нашей последней встречи с главными героями. После того, как дочь короля узнала всю историю трёх детей, которую стыдливо рассказал ей двадцатый, Фирдаус, закатывая глаза, приказала учителям прежде всего объяснить порядки этой страны и базу для обычной жизни. Хоть и пятьдесят седьмой, двадцатый и сто тринадцатая славились хорошей способностью обучаться, порядков и тонкостей было так много, а основ выживания еще больше, что это заняло ни много, ни мало — целых пол года. Однако, по прошествии этого времени их было не отличить от обычных людей современности. Теперь самопровозглашенным Вере, Косте и Жене оставалось пройти ряд физических и не только подготовок, начиная с владения холодным и огнестрельным оружием и заканчивая сервировкой стола. Больше чем полгода это не заняло, и оставшийся год до нашей встречи они выполняли все на практике. Как телохранители, каждый из их троицы мог сойти за пять обычных профессиональных телохранителей. Возможно, это было преувеличением, ходившим как слух среди дворцовой стражи, но за прошедший год так никто и не убедился в обратном, хотя и шанса удостовериться никак не выпадало. Фирдаус больше, чем любой их своих личных прислуг доверяла этой троице. Они заполучили такое расположение будущей королевы, может, неосознанно, что все во дворце испытывали в ним показушное уважение, скрывая под ним лицемерную ненависть. Чем дальше ты от короля, тем меньше тебе платят, так что отчасти мотивы этой неприязни понять было можно, но оправдать — нельзя. Если они разговаривали и поливали их за спиной всеми различными видами помёта, не значит ли это, что эти люди просто трусы? Не то чтобы Фирдаус полностью отдалилась от своего отца и его прислуги, которая раньше узнавала все тайны от дочери короля, что им всецело доверяла, а после без малейшего угрызения совести рассказывали все королю, но по сути именно так и было. Рано или поздно, но Фирдаус узнала, что происходит со всеми ее драгоценными секретами, устроила отцу истерику (если можно было назвать истерикой то, что она подошла к отцу, сказала «забери всю свою прислугу от меня», и он по сей день ходит за дочерью и пытается выяснить, что послужило причиной отказа) и стала доверять только Вере, Косте и Жене. Кассиан II конечно же заметил, как обращается его дочь с теми новенькими телохранителями, которых он подобрал в детском доме, и даже один раз провел с ними разговор, злобно косясь на всех троих. Ребята ответили, не без уважения, что благосклонность будущей королевы — не их заслуга, и что она сама выбрала этих слуг (в определенных ситуациях слуги обращались к себе от третьего лица, особенно это проявлялось при разговоре с высшим обществом, тем самым принижая свое существование), а король, угрюмо посмотрев на всех троих, небрежно сказал им уйти, решив сам поговорить с Фирдаус. Он мог выгнать этих ребят из дворца под любым предлогом, например, неповиновения, и они не смогли бы ничего ему сказать, но он не стал так делать. Слишком честный или всё же слишком дурак? Утро этой троицы начинается по-разному. Сегодняшнее утро, например, началось с недовольного тона сто тринадцатой. — Эй, Костя, почему я снова просыпаюсь на потолке? — да, такими были первые слова Веры, с которых начиналось её каждое второе утро. — Называй меня пятьдесят седьмым, — угрюмо отвечал Костя, скидывая одеяло с тела и усаживаясь на кровати, — ты хотела, чтобы я просто разорвал твоё тело? Благодари бога, что тут и она постаралась, — такой ответ слышала Вера каждое четвёртое утро. — Ну спасибо, боже, — язвила в ответ сто тринадцатая, медленно, под воздействием пятьдесят седьмого опускаясь ногами на пол, — пробуждение что нужно. Ставлю вашему сервису четыре звезды, минус звезда за то что в этом холодильнике мне не докинули одеяло. — Ваш отзыв будет рассмотрен нашими лучшими специалистами. Благодарим за пользование нашими услугами, — а такой ответ был для Веры в новинку. — Что у нас сегодня по расписанию? — До десяти и после четырнадцати всё по как всегда, — потягиваясь на своей кровати, отвечал Вере двадцатый, ранее заведомо проверивший расписание. Так почему же всё-таки Вера проснулась на потолке? Как бы это ни было невероятно, но потолок это не метафора, а самая что ни на есть настоящая плоскость, параллельная полу. И как бы это не было невероятно, Вера не была приклеена к потолку скотчем или, например, клеем. Так в чём же секрет? В Вере? В потолке? В кровати? Или всё же в пятьдесят седьмом, которого сто тринадцатая обвиняла в этой проблеме? И что же это было, какие-то типичные и шаблонные способности или что-то другое? Сам пятьдесят седьмой объяснял это так: «Мой мозг создаёт электромагнитные волны, которые, воздействуя на мозг другого человека, заставляют его посылать импульсы в каждую частичку тела, в каждую клетку тела хозяина, заставляя их ускоряться перпендикулярно ядру земли на значение, равное значению ускорения свободного падения, а именно 9,8067 метров на секунду в квадрате. Тело не разрывает на части от получившегося ускорения, как ни странно. Это не состояние невесомости, ибо хоть и, получается, возникающая сила равна силе тяжести и противоположна по направлению, тело всё равно не может подняться, а так же человек не способен подпрыгнуть, а значит это тоже самое, что и пытаться вытянуть самого себя за волосы из болота. И чтобы помочь человеку подняться, а каждой его клетке какую-то опору, я уплотняю воздух под ним, из-за чего сила Архимеда растет и все тело буквально отталкивается от получившейся подушки. Вуаля, вы летите.» Такое невероятное объяснение давал этому феномену Костя. Вероятно, это работает не совсем так, иначе как объяснить то, что, например, в припадке ярости он был способен разбросать все материальные и нематериальные вещи вокруг, а ведь у вещей нет мозга, которому можно было бы подать сигналы, но пятьдесят седьмому это лучше не говорить. Человек ведь не может иметь такую способность, он же не какой-то супергерой, верно? Но никто и не говорил, что он человек. Сегодня после подъёма первым делом двадцатый, пятьдесят седьмой и сто тринадцатая шли в царские покои. Они были разделены на две половины — королевские с одной стороны и дети короля с другой. Так как у короля из детей кроме Фирдаус никого не было, вся ложа полностью принадлежала ей. Однако приходить было разрешено не только троим нашим героям, но и части остальных прислуг. На этом настоял отец. Войдя в царские покои, первым делом двадцатый и пятьдесят седьмой вставали около стены в стойку «смирно», а сто тринадцатая, по просьбе самой будущей королевы, шла в кровати Фирдаус и будила её. Чаще всего это превращалось в бедлам, который не видели оба мальчика из-за ткани по бокам кровати. Вроде как это называлось «балдахином». После пятнадцатиминутной неразберихи Фирдаус вручали её любимую трость и вели умываться. Вследствие хрупкости тела Фирдаус, она постоянно ходила со специальной тростью. Раз в два дня Вера мыла ей волосы, а также каждый день купала, как маленького ребёнка. Так было принято, поэтому сопротивляться устоявшимся традициям не представлялось возможным. После получаса принятия ванн, умываний лица и приведения себя в порядок, в ход шла косметика. Фирдаус красили немного, по ее просьбе, и этим занимался, почему-то, пятьдесят седьмой. По какой-то причине он лучше всех справлялся с ролью визажиста. В 9:00 утра шёл завтрак. Даже за завтраком будущая королева не отпускала троицу от себя, поэтому им приходилось также накрывать и на стол. Иногда она сажала их рядом с собой за стол и разрешала им кушать, хоть это и было, даже с разрешения короля или его приближенных, признаком плохого тона. Фирдаус, конечно, как будущую королеву, волновали все эти моральные, этические, принципиальные и правовые нормы, но она понимала, раз пока она 14-ти летний ребёнок, а уж тем более такое важное лицо, ей много чего сойдёт с рук. Это, конечно, не касалось кражи, убийства или чего-то подобного, но и Фирдаус бы не стала опускаться до такой низости, как, например, лишение кого-то жизни, и всё же часто она позволяла себе побаловаться или побаловать других. Кассиан II не останавливал её и, честно говоря, даже не пытался. Он в какой-то степени даже умилялся ее детским проказам, отлично зная, что наступит такой момент, когда они закончатся, а ему придется передать трон дочери (то были самыми ненавистными его думами, ибо как многие родители, он хотел, чтобы его любимое чадо осталось в том возрасте, когда оно полностью отдаёт свою любовь и заботу родителю). После завтрака, ровно в 10:00, единственный раз в день наступал момент, когда Фирдаус и маленькая компашка из трёх слуг разделялись и выполняли каждый свои дела по-отдельности. Фирдаус занималась уроками на флейте, а Вера, Женя и Костя чаще всего разбредались по разным «локациям». Однако сегодняшний день отличался от предыдущих. В этот раз трём «героям» предстояла необычная задача, которую они выполнять не особо-то и хотели, но никого это не интересовало. Указом от 15 мая король приказал им заняться подготовкой новых «специализированных кадров», как было написано на заумной бумаге. Проще говоря, Косте, Жене и Вере приходилось стать такими же учителями, которые обучали их два года назад, и обучить их всему тому, что их троих учили тогда. Поколения сменяют поколения, люди развиваются, передают свои знания потомкам, а те, более улучшенные, передают эти знания дальше. Примерно этого от них и требовалось, поэтому ничего не оставалось, кроме как вспомнить всё то, чем их обучали на первых уроках и передать знания новым людям. Это конечно не означало, что они их сместят с поста или заменят более низким рангом. Единственное, что это значило, так это то, что около двух часов в день приходилось тратить на новых людей. Всё. Хотя, прежде всего, необходимо было отобрать эти «кадры», для которых будет проводиться дальнейшее обучение. Впервые придя в ту самую просторную комнату в роли учителей, перед троицей предстал ряд людей разного возраста: кому-то было 11, а кому-то и 53. Они были не только разного возраста, но и разного телосложения, роста, и между ними практически ничего не было общего. Как только стоящие в ряд примерно 40 человек оглянулись на входную дверь и увидели входящих, все они прыснули от смеха. Множество новых лиц смеялось с вошедших детей в довольно строгих костюмах, так не подходящих их возрасту. Это выглядело так уморительно, а 40 людей так сильно не понимали, что это их будущие учителя, что даже пятьдесят седьмой, не обращавший внимание на мнение других людей о нем самом, не выдержал и, приблизившись к Жене и Вере, произнес: «Я так и знал, что нужно было придти в обычной одежде». Двадцатый, пятьдесят седьмой и сто тринадцатая подошли к ряду людей и встали перед ними, выпрямившись каждым позвонком. Видимо, поняв, что пришедшие дети были не обычными, и что, видимо, они их собирались обучать, все стоящие перед ними расслабились, но перестали разговаривать друг с другом. Демонстративно прочистив горло, двадцатый начал свою речь. — Всем приветики, — не подходящим к строгому костюму тоном произнес Женя, ярко улыбнувшись и помахав перед всеми двумя ручками, — спешим вам сообщить радостную новость: к концу недели из вас всех здесь останется только 8. Мы не изверги, мы тоже живые, но приказы короля неоспоримы: нам приказано провести небольшое недельное испытание, а после, выбрав 8 человек, заняться их полным обучением. Вас привели сюда, видимо, не просто так, но для нас вы очередные незнакомцы. Если есть какие-либо вопросы, а они должны быть, ведь я ничего не рассказал, то задавайте. Иначе мы начнем представляться и требовать представление от вас. — Эй, — свистнул кто-то из дальней правой части строя, улыбаясь озорной и будто пьяной улыбкой, призывая к себе и намекая на возникший вопрос. — Слушаю, — ответил двадцатый, приблизившись к этому человеку, которому на вид было 20 с лишним лет, с уже выраженной бородой и выше него самого на 20 сантиметров. — Нас будут обучать такие молокососы, как вы? — этот человек ехидно захихикал, явно намекая этим смехом на то, что имеет супер развитый интеллект, раз сумел так обозвать своего будущего «учителя», — сколько вам вообще лет? — Четырнадцать, — спокойно отвечал двадцатый, сверкая глазами и радостно смотря на типичного представителя безработных 20-летних, не учащихся даже в каких-либо заведениях. Двадцатый с благовеянием думал: «Наконец, наконец-то появился тот самый человек, который готов душу на кон положить, но подать всем пример ненужного поведения, прямо как в книжках, которые я читал ещё дома: главного героя задирает какой-то гопник, а он, ухмыляясь, отправляет его в нок-аут парой движений» — Если вам что-то не нравится, так и говорите, а то я не понимаю ваших расплывчатых полунамёков. Всё же, недовольство так же является частью того, что мы можем выслушать, правда? — двадцатый задал этот вопрос больше риторически, не ожидая на него ответа, но ожидая от стоящего перед ним человека решительных действий. Однако тот стоял, убрав руки в карманы, сплюнул в сторону и замолк, не задавая никаких вопросов и не проявляя больше неуважения. Двадцатый даже слегка рассердился: почему человек не повел себя так, как должен был? Но он быстро взял себя в руки и снова лучезарно улыбнулся. За мгновение до этого сто тринадцатую и пятьдесят седьмого прошибла куча мурашек. — В общем-то, — чтобы сгладить неловкость и злость, которая возникла у двадцатого, начал произносить пятьдесят седьмой, ранее собиравшийся не говорить ни слова, однако передумавший после неоправданных ожиданий Жени, — можете нам не верить, но мы трое — те, кого выбрал король, посему имеем право в пределах этой комнаты и обозначенного нам времени делать всё, что пожелаем. Любые слова против нас не будут расцениваться против короля, потому что, естественно, вы имеете к нам неприязнь и недооцениваете нас. Извините уж, тут мы бессильны, и изменить мнение о нас можете только вы сами. Всю неделю будут проходить испытания, какие именно — мы вам не скажем, вы узнаете все прямо здесь и прямо в момент объяснения правил. Спать, есть и всё остальное всю неделю вы будете в комнате рядом, но не имея возможности выйти из этих двух комнат. На неделю вам этого предостаточно. Оценивать вас мы будем сами, а так же, даже если мы решили, что вы выбыли, вы всё равно остаётесь здесь и продолжаете испытания. Вдруг восстановитесь в наших глазах, кто знает. Кто выбыл и кто остался вы узнаете ровно через неделю, до того момента можете считать это время началом игры на выживание. Теперь, есть вопросы? Пятьдесят седьмой говорил на удивление вежливо и спокойно, будто поменявшись характером с Женей, распространяясь обо всём перед незнакомыми людьми, что было абсолютно не свойственно его характеру. Он не разговаривал с новыми людьми, не обращал внимание на их мнение и абсолютно не горел желанием уважительно к ним обращаться. Грубость и надменность — черты характера, присущие Косте в пределах незнакомых людей. Однако сейчас он относился к ним с уважением, будто боясь, что его возненавидят. Вера покачала головой и с удивлением подумала: «Наверное, всё-таки это ее рук дело». С той стороны, где продолжал стоять двадцатый, даже после бурной речи пятьдесят седьмого послышался голос. — У меня есть вопрос, — произнес юноша 17-18 лет, с яркими крашенными волосами цвета спелой вишни и яркими зелёно-жёлтыми глазами, как у кошки, и принялся, видимо, от возникшей неловкости теребить руками волосы, — что будет, если кого-то увидят за пределами этих комнат? — А, что будет? А я не сказал? — Костя удивлённо уставился на говорившего, непреднамеренно заставив его съежиться. — Если вы выйдете из этих комнат, мы вас убьем.