Под обстоятельствами

— Вопросов больше нет? — после недолгого и, очевидно, удивленного молчания вновь заговорил двадцатый. Он посмотрел на ряд людей, состоящий из сорока человек, которые не решались задавать остальные вопросы, даже если они у них имелись, и спокойно кивнул сам себе. Вдруг, ни с того ни с сего Женя подпрыгнул на месте, заражаясь бывшей энергичностью пятьдесят седьмого и светясь от счастья, побежал прямо к нему, и, подбежав и чуть не снеся с ног Костю, принялся что-то шептать ему на ухо. Люди впереди стояли и недоуменно смотрели на такое изменение в характере подростка, впрочем, не решаясь высказаться по этому поводу и сохраняя молчание. Сто тринадцатая, увидев подбежавшего двадцатого, незаметно закатила глаза и, кашлянув для прочищения горла, впервые обратилась к людям. — Уважаемые, пожалуйста, задайте вопросы если вам что-то не ясно. Если не дождетесь ответов от них, то я всегда готова поделиться… Но договорить Вера не успела, ее прервал злобный голос Кости, который нагло перебил вежливую речь сто тринадцатой. Она, впрочем, особо не расстроилась и даже облегчённо вздохнула. Она пообещала Фирдаус быть благоразумнее двух её товарищей, чьё обращение к незнакомым людям оставляло желать лучшего, но Вера так же не горела желанием общаться с кем-то другим, поэтому, услышав от Фирдаус наставления по поводу всего отбора, которые она придумала сразу же, как только услышала от отца предстоящее «испытание» для троицы, сразу же взмолилась, чтобы такого шанса «блестать самой» ей не выпало. Всё же, когда пришлось время действовать, несчастную Веру таким жестоким способом перебили, но она, даже не пытаясь что-либо сделать со своим положением облегченно подумала о том, что оправдывало её сразу же окончательно и бесповоротно — это была одна-единственная фраза, которую она могла сказать, не покривив душой — «ну, я старалась». — Вопросов нет. Продолжаем, — сказал перебивший сто тринадцатую Костя, после чего тяжело вздохнул, схватил Женю за шкирку, который радостно лип к нему, как банный лист, будто виляя хвостом, похожий на собачку, которая встретила своего хозяина после долгой разлуки, и отлепил того от себя, вызывая одним своим взглядом полную уверенность в его пренебрежении к товарищу. То было напускной привередливостью, о которой, впрочем, никто не знал. Он дал слово двадцатому и, будто передавая ему невидимый микрофон, заострил внимание на Жене. Тот повернулся к «зрителям» и, с плохо скрываемым весельем чуть ли не кричал. — Сейчас пройдёт первое и самое важное испытание, которое определит вашу будущую судьбу. Каждый из вас, сорока человек, выйдет, и по очереди ударит меня по щеке. Двадцатый замолк, оставшись довольный своей безумной речью: в его словах не проступало ни капли лживости или насмешки, но всё же «ученики» перед ними недоверчиво покосились на Женю, не видя ничего смешного в его словах и ожидая нормального задания. Так они простояли друг напротив друга две минуты — одни не понимали, что от них требуется, и правдивы ли только что сказанные слова; другой, стоя напротив них, счастливо улыбался, ничего не добавляя. Он привык к тишине и ненужности говорить слова, поэтому абсолютно не чувствовал присутствующей неловкой атмосферы. Вдруг кто-то не выдержал и из толпы слышались покашливания и недовольные тихие разговоры. Мальчик, который задал вопрос о выходе из комнаты в небольшой нерешительности, но с твёрдым и, видимо, обычно с ним присутствующим насмешливым взглядом поднял руку. Вера, всё это время также молчавшая, но первая заприметившая ученика, который собирался задать вопрос, направилась в его сторону и кивнула, так и не открывая рта, но очевидно давая разрешение на вопрос. Мальчик с волосами цвета вишни опустил руку и смело глянул на Веру. — То что сейчас произнес этот мальчик — это правда? — сто тринадцатая кивнула. — В чём смысл задания? — Вера неопределённо пожала плечами, так и не открывая рта, очевидно не собираясь отвечать на вопрос, посчитав его неуместным. Тогда стоящий перед ней подросток снова открыл рот и произнёс довольно неожиданный, но в то же время ожидаемый вопрос. — Как вы до этого додумались? Вера покачала головой из стороны в сторону, будто давая понять, что и этот вопрос оставит без ответа, однако через пару секунд послышался её голос. — Это он предложил, — она указала на двадцатого, всё еще стоящего перед толпой, однако уже смотрящего будто бы сквозь людей в ней, — когда мы проснулись и стали одеваться, он внезапно с восторгом крикнул: «Хочу, чтобы они меня избили», и долго препирался с Костей, которому не понравилась эта идея, но всё же мазохизм Жени достиг такой точки, в которой он разбрасывался всевозможными словами так громко и остервенело, что мне показалось, что тряпка в его руке скоро расплавится от такого напора. Костя сдался и мы пришли сюда с таким первым заданием. Вера рассказала всё честно, и хотя незнакомые ещё не особо понимали, кто из них Костя, а кто Женя, они примерно догадались до картины разборок и из неровного ряда послышались тихие, но не редкие смешки, исходящие из разных мест. Очевидно, это показалось забавным, поэтому, вдоволь дав им нахихикаться, Вера выдохнула сквозь зубы и продолжила речь. — Не особо это важно, — речь Веры не изменялась в тоне, но всем показалось, будто она сердится на двадцатого, чего, однако, не было, — вставайте в колонну или ряд, как пожелаете, и подходите по одному к Жене. Все зашушукались еще больше, не понимая смысла всего этого действия, но, раз они уже были здесь, обязаны были подчиняться. Пропуская друг друга вперёд, люди еще около 10 минут собирались и определялись в строй. Наконец, они встали в очередь и перестали толкаться, справляясь с внутренней неловкостью. Вера тяжело вздохнула и посмотрела вперед, проходя глазами по строю из людей. Слева от неё сидел на стуле радостный двадцатый, а ещё левее от него стоял угрюмый пятьдесят седьмой. Оба, и Вера, и Костя, держали в руках листок бумаги, однако довольно крепкий и не прогибающийся от одного нажатия. В их руках так же была одна ручка и 40 судеб обычных людей. первым возглавлял процессию 23-х летний мужчина с маленькой щетиной и обычным, ничем не примечательным нарядом, напяленным так, будто он выбирал максимально всё самое невыделяющееся. Вера снова тяжело вздохнула, будто тащила огромный мешок картошки, и заговорила. — Первый номер, назови своё имя, — вера записала произнесённое им имя и перевела взгляд на мужчину, — возраст и краткое описание себя, по желанию, — она снова начала что-то записывать на бумагу, равнодушно взглянула на говорящего из-под спустившихся на её глаза рыжих волос и поправила их за уши, — прошу, проходите. Вера отошла в сторону и отвела глаза, будто не желая принимать в этом участие, и вся роль перешла к другому — к Косте. Он закатил глаза, увидев уставившиеся на него непонятливые глаза и отпихнул мужчину в сторону. — Внимание, объясняю всем один раз, — Костя схватил стул под двадцатым и развернул его боком к строю. Любопытные 30 пар глаз уставились на его действия и прислушивались к его словам, стараясь не упустить деталей, — даётся одна попытка, бьёте наотмашь. Любой частью ладони, хоть, как ревнивая девочка, полной ладонью, хоть костяшками пальцев. Можете ему вообще ногой в лицо прописать, жаловаться не будет. Тут его перебила Вера. — Но лучше не нужно, ботинки при входе сюда вам помыли, и здесь пол тоже, если вы его ударите, то испачкаете их об его лицо. Подумайте 10 раз, прежде чем делать. — Что же вы такие жестокие, — сказал двадцатый, не переставая счастливо улыбаться, — я конечно понимаю, что вы меня так сильно любите, но вдруг меня так полюбят и другие? Очень не хотелось бы. Костя снова закатил глаза и одним рывком передвинул стул лицом к строю, поставив при этом мужчину, которого он оттолкнул, прямо перед Женей. Мужчина подвел руку к щеке двадцатого, явно ощущая неловкость, о наличии которой кричало каждое его действие, немного зажмурился, немного замахнулся и раздался первый звонкий шлепок. От улыбки двадцатого не осталось ни следа, он, скорее, наоборот, скривил лицо в кислой мине и повернулся к Косте. — Удар прошёл мимо щеки, он побоялся меня ударить в полную силу. замах был небольшим, а рука жутко тряслась. Это было плохо. Следующий. Двадцатый дал свою оценку с той же кислой миной, однако спокойной интонацией, развернулся к следующему человеку и вновь счастливо улыбнулся. Костя тоже в ответ на его лицо сдвинул брови, прошептав себе под нос: «мог бы не выпендриваться». Следующий человек был старше предыдущего мужчины, ему было лет 30 и он, уже с приобретенным опытом, ясными, но задумчивыми глазами смотрел на Веру, которая его опрашивала. Всем своим видом этот человек выражал презрение к детям, но ни Косте, ни Вере не хотелось обращать и заострять на это внимание. Их записи были скорее формальностью, и всё время они просто запоминали и разглядывали людей, выделяя среди них потенциально годящихся для дальнейшего обучения. Вера ожидала, что этот человек заговорит насчёт недовольства «учителями», но он не проронил ни слова, обходя эту тему стороной. До самого конца его «выступления» он не сказал ни одного лишнего слова, выслушал уже более весёлую, в отличие от предыдущего комментария двадцатого для предыдущего человека, тираду, но видимо в конце концов не выдержал и, не скрывая свое нахальство, насмешливо обратился к Косте. — Прошу прощения за столь дерзкий вопрос, но почему мы вообще должны это делать? Зачем нам слушаться вас? Костя оторвал глаза от бумаги, на которой писал всё, что сказал Женя, и посмотрел своими разноцветными глазами наверх, в лицо стоящего перед ним мужчины. Пятьдесят седьмой был довольно низким, конечно в самый раз для ребёнка 14-ти лет, но по сравнению с взрослым человеком казался букашкой на его фоне. Несмотря на это, его взгляд не дрогнул, и он продолжал смотреть большому человеку в глаза какое-то время. Его глаза, казалось, сверлили душу и хотели проделать огромную дыру в голове этого человека, излучая, если можно так сказать, убийственное намерение. Это, конечно, преувеличено, но никакие другие слова не могли бы сказать это более утрированно — тогда бы, с другой стороны, всё было преуменьшено. Большой дядя, как он назвал себя, Володя, наконец почувствовал себя неловко и, будто сдавшись, отвёл взгляд. Костя хмыкнул и посмотрел на очередь за Володей. Он щелкнул три раза пальцами, и около половины обратили на него внимание, что-то друг другу параллельно шепча. — Этот мужчина сейчас сказал, что он не хочет нас слушаться, — он этого не говорил, но, конечно, имел ввиду, — тут все с ним согласны? Кто не согласен, поднимите руку и скажите, почему. Люди не совсем понимали, что от них хотят эти дети. Разве они не должны были спросить наоборот — есть ли те, кто с ним согласен? Но даже в этой ситуации несколько человек подняли руки, среди которых был также мальчик с волосами цвета ярко-красных листьев клёна, и Костя нарочито медленно и довольно прошёл к первому, самому ближнему поднявшему руку человеку. Костя подошёл, встал прямо перед ним, оттолкнув всех подальше и с фальшивой улыбкой мягко спросил: — Почему же уважаемый друг доволен обществом маленьких 14-ти летних детей? Человек перед ними был на вид всего на два года старше, но уже имел довольно смелый и жестокий взгляд. Он взглянул прямо на пятьдесят седьмого, находясь глазами прямо напротив глаз кости, и, не обращая внимание на тон его голоса, очень-очень вежливо, настолько, что казалось, он был на грани сарказма, но никогда за эту грань не ступал, проговорил: — Уважаемый друг, — он повторил фразу, сказанную пятьдесят седьмым на манер неуважения, вежливым, видимо, постоянно присутствующим с ним тоном, — мне абсолютно плевать, кем будут наши учителя, и в каком количестве они будут. Я интересуюсь лишь будущим, где я смогу служить на благо его высочества. Слава королю! Этот человек вытянулся так, что казалось, будто он сейчас порвёт себе весь позвоночник, и продолжал смотреть прямо в глаза Косте. У него были длинные чёрные волосы, которые, когда он поменял свою позу, съехали вперед с его плеч. Его взгляд, твердый, казалось, прожигал до самого сердца. Он носил черные укороченные штаны, странного вида коричневую кофту и забавные, цвета цветущего моря, ботинки. Костя, прежде чем подойти к нему, мельком осмотрел своего будущего собеседника, и отметил, что тот не носил резинок, очевидно, чувствуя себя прекрасно с распущенными волосами. Хоть такая причёска и считалась «привелегией женского пола», запрета на как таковое «выращивание» волос у мужчин в стране не было, но люди, имеющие такие волосы были редкими, и чаще всего многим это казалось признаком плохого тона. — Мне нравится ваше мировоззрение, но разве вам совсем-совсем не интересно и не вызывает сомнений присутствие, можно сказать, детей в учителях? Это не давит на самолюбие? — Никак нет! — казалось, куда больше, но этот подросток вытянулся ещё, и продолжал уверенно отвечать на взгляды пятьдесят седьмого. Буквально через полминуты Костя тяжело вздохнул и так же тяжело улыбнулся, пытаясь выдавить из себя милую улыбку. Наверное, он хотел ответить вежливостью на вежливость, но с надменным, нелюдимым и грубым характером Кости это получалось как-то по-дурацки. Пятьдесят седьмой понял, что выглядит неприятно настолько, что казалось, что он просто пытается что-то выплюнуть, но у него не получается, поэтому убрал «улыбку» и посмотрел на длинноволосого мальчика. Пятьдесят седьмой ожидал, что он сморщится от одного только его вида, но подросток лишь вежливо и сдержанно улыбнулся, из-за чего Костю пробрало настолько, что он даже почувствовал уважение к этому человеку. Так он прошёл еще троих, и последним на очереди оказался тот красноволосый мальчик. Костя остановился перед ним и, не поднимая взгляда, дожидался ответа на тот же самый вопрос. Костя не испытывал страха к этому человеку, и мог бы определённо так же долго смотреть на него, как на остальных, но, во-первых, он устал смотреть на всех подряд, ибо непривычка даёт о себе знать, а во-вторых он испытывал перед ним отдаленно забытое чувство стыда, которое он не понимал, откуда взялось, и поспешил запрятать это чувство в дальние уголки разума, игнорируя мысли о том, откуда мог этот мимолётный стыд взяться. — Я не против вас, потому что считаю достойными нашего обучения. Вы определенно здесь не первый год, но в таком маленьком возрасте, и вам уже поручили такое сложное задание, как обучение новоприбывших. Мне кажется, что вы заслуживаете уважения, раз такие как вы довольно близко к королю, — сказал мальчик и не произнес больше ни слова. Костя лишь кивнул и отправился в начало строя, попутно записывая что-то на бумаге. Проходя мимо Володи, пятьдесят седьмой краем глаза посмотрел на него, закатил глаза и встал около двадцатого. Володя стоял со скрещенными руками и насмешливо смотрел на Костю. — Для чего нужен был весь этот фарс? — Да да, — будто не обращая на него внимание, сказал Костя и чуть ли не согнулся до пола, будто пытался уйти от всех докучливых взглядов, — когда все закончат, я объявлю кое-что, а пока без лишних вопросов просто бейте этого человека, — он указал на Женю, — иначе убью, достали. Слава королю, мать вашу.