Под обстоятельствами

Большинство людей буквально ничего не понимали. Их притащили сюда, некоторых одели нормально, чтобы они выглядели по крайней мере более похожими на людей, помыли с ног до головы, и сказали, что одну неделю их будут проверять на «пригодность». Что, чёрт возьми, здесь творится? Что от них нужно? Шок у некоторых достигал такой степени, что они не находили, какой вопрос хотят задать первым из того бесчисленного роя мыслей, которые кружились у них в голове, а потому молчали. Кто все эти люди вокруг? Они были настолько друг на друга не похожи, что даже не могли найти единую тему для разговора, что вызывало у некоторых особо общительных какую-то непонятную ломку и смущение. Единственное, в чём они были похожи — так это в том, что никто из присутствующих не имел своего дома и какой-то особой работы. Другими словами, все здесь не являлись полноценными членами общества с семьёй и стабильным заработком. Потому, когда все ложились спать, некоторые в замешательстве, некоторые угрюмые, а некоторые вообще побитые, ни у кого не возникало желания разговаривать друг с другом. Поэтому каждый, без исключения, стоя в этой «очереди» и дожидавшийся своего «момента славы» по пол часа, а некоторые даже по часу, хоть и более-менее смогли уложить в голове всю ту суматоху, что происходила в самом начале, но всё же сложившаяся ситуация не могла содействовать тому, чтобы волнующиеся люди с уверенностью били впервые встреченного ими человека. Вся ситуация была абсурдна до того, что у некоторых вызывала смех, который они всячески старались сдержать. Подросток с длинными волосами представился как Леонид. В его устах это имя звучало до того нелепо и не подходило его внешности, что люди сзади, услышав его имя, удивленно выглядывали из колонны и чуть обходили его, чтобы взглянуть на лицо. Когда Вера спросила насчёт его краткого «представления» он, вежливо улыбаясь, сказал, что его родители какое-то время жили за границей, а потому, ссылаясь на прилепившуюся, словно пиявка, зарубежную моду, назвали сына самым распространенным там именем. Он попросил называть себя коротко — Лёней, потому что не питал особой любви к своему полному имени, на что записывающая безучастная Вера тихо хмыкнула — кто бы что-то говорил насчёт имени. Лёня рассказал о нём, чтобы от него отлепились люди вокруг, что и произошло, поэтому он незаметно облегчённо вздохнул и встал перед двадцатым. Лёня был одним из тех немногочисленных людей, которые по результатам первого, так сказать, «соревнования» вырывались в самый перед — конечно, в его движениях не было полной уверенности, но он всё же пытался успокоить себя, и это у него получилось — пощёчина вышла довольно ровной и спокойной, однако не лишённой силы. Костя и Вера, смотря на всё это цветопредставление не удержались от кивков одобрения — правда, сразу же отдернули себя и нацепили на лицо беспристрастные маски. Двадцатый же немного сощурился, смотря на стоящего перед ним человека, а после так же вежливо, как и он, используя, однако, в своем случае скорее «дежурную» улыбку, улыбнулся, и намеренно приторным голосом проворковал: — Извините, любезнейший, вы случайно нигде не занимались чем-то? Даже самым бесполезным, каллиграфией или типо того? — О, как Вы угадали! — будто не замечая его тона, ещё более вежливо воскликнул Лёня. — Мне посчастливилось позаниматься пару лет скрипкой, но в детстве меня так же отправляли на танцы, в частности балет, а так же я какое-то время занимался волейболом. А, и ещё недавно закончил проходить курсы у психолога и психотерапевта. Но в 8 лет я бросил балет, точнее меня оттуда выгнали… — Спасибо большое, добрый друг, — «вежливо» перебил его двадцатый и выразительно посмотрел на Костю. Тот вздохнул и двинулся поближе, поднося ухо ко рту Жени. Тот закрыл рукой свои губы и принялся что-то шептать пятьдесят седьмому. Он же сначала нахмурился, потом нахмурился ещё больше, а дальше, всё ещё хмурый, отошёл от двадцатого и встал на своё место. Лёня смотрел внимательным взглядом на них, не смея проронить ни слова, но, наверное, очень желая это сделать. Он дождался, пока Костя встанет на своё место и устремил на него глаза, в которых читалось «А можно мне тоже секрет, пожалуйста?» — Я могу идти? — в противоречие своему взгляду произнес длинноволосый мальчик и принялся дожидаться ответа. — А? Да-да, конечно, — проговорил пятьдесят седьмой, отводя руку от лба, который он потирал, выражая скорбь своему существованию. На него удивленно взглянула Вера и так же удивленно посмотрел Женя — они знали Костю достаточно, чтобы быть уверенными, что даже в ситуации какого-то полного замешательства он бы не ответил на несущественный вопрос незнакомого человека — и тут, вдруг, на их глазах, тот, которого вера и Женя знают, они были уверены, на 95 процентов, внезапно ответил незнакомцу. Можно привести аналогию: например, у вас есть пёс. Очень верный и дружелюбный с вами, но очень злой с другими людьми. И вдруг, ни с того ни с сего, он, не разрешающий никому из незнакомых к нему касаться, сам побежал за каким-то человеком, буквально суясь под его руку, в надежде, что его погладят. Конечно, ситуация была не такой и Костя не сам начинал разговор, тем более не «шёл под добрую руку», но двадцатому текущая ситуация представлялась именно такой. Ему казалось, что он потерял своего пёселя, такого ласкового и пушистого с ним и Верой, но злого и агрессивного с чужими людьми, поэтому, буквально на секунду, двадцатый пустил в сердце нотку зависти и горя. Будто почувствовав на себе на мгновение унылый взгляд, Костя недоуменно повернулся к Жене, и в его глазах чётко читался вопрос: «Я только сказал три слова, ты чего снова?». После «прочтения» этого вопроса Женя будто немного расслабился и повернулся обратно, к следующему человеку перед собой. Очередь продолжала движение, но результаты всё еще не вызывали радости ни у кого из учителей. Одним из последних был тот красноволосый мальчик. Теперь, в такой ситуации, Вера могла разглядеть его лучше и внимательнее. Он был одет в изношенную бордовую рубашку, разорванные шорты, ношенные, возможно, даже в зиму, будто бы с трудом добытые и кровью защищенные носки, на которые были надеты потрепанные ботиночки. Волосы этого мальчика были ему до подбородка, и, судя по уже отросшим чёрным корням, были крашенными. Казалось, что их давно не мыли, ибо его волосы будто были намазаны маслом — плотным слоем и выдержкой в несколько лет. Его серо-зелёные глаза сияли детской шутливостью и озорством, выделяя при этом что-то, что этот парень пытался скрыть, но будто наоборот, ненарочно выставлял напоказ. Не то чтобы в его чертах лица было что-то особенное, но всё же его личико, отчасти, можно было назвать таким довольно грубым словом, как «смазливое». Помесь этой «смазливости» и ауры абсолютной нормальности, которая полностью противоречила его действиям, которые будто были направлены на выделение себя из толпы, даже если таким незаурядным способом, как задавание вопросов, являла собой довольно до абсурдности смешную картину. Вера какое-то время, недолго, осматривала этого человека, прежде чем задала набор стандартных вопросов. Её что-то смущало в этом человеке, не давало покоя, но она не могла понять, что именно. Подросток назывался Пашей. Самое обычное имя, оно было и у пары других людей, поэтому вера записала его как «Паша номер 3». Он оказался скорее человеком слова, чем дела. Его удар был не особо сильным, даже с учётом того, что он сделал максимум того, что мог. Да и техника, если вообще таковая могла быть в обычной пощёчине, всё же оставляла желать лучшего. Но в чём был плюс этого человека — так это в уверенности. Он был, фактически, единственным из всех, чья рука не дрожала. Будто единственным усилием воли он смог подавить дрожь в руках, но глаза выдавали его — он тоже волновался. Пашу-номер-три тоже было за что уважать. Когда он отошёл от Жени и тот проговорил его недочёты, не обращаясь к Паше напрямую, тот всё равно выслушал это, в смущении заправил волосы за ухо, и… Вера увидела то, чего не ожидала увидеть — уши Паши тоже были заостренными. Вообще, во время всей текущей неразберихи Вера задавалась вопросом — почему никто не спросил их об этой маленькой особенности. Ладно, если не обратили внимание на белоснежные волосы двадцатого — можно было подумать, что он их покрасил. Ладно, не обратили внимание на глаза разного цвета у пятьдесят седьмого — естественно предположить, что он в линзах, ну или, на крайний случай, в одной линзе (о линзах думали все без исключения, когда впервые встречали Костю. Но откуда у него, «нищего бродяжки», который жил в детском доме, найдутся деньги на линзы? Они не интересовались этим). Но насчёт неестественной формы ушей должен был поступить хотя бы один вопрос. Всё же не на каждом углу встречаются те, у кого уши имеют форму грубого треугольника. У Веры, может, из-за длинных рыжих волос уши видно не было, но у двадцатого и пятьдесят седьмого, чьи волосы были короткими, уши были обязательно выставлены на показ, хоть и не специально. Так в чём же дело? Скорее всего в том, что никто просто не находил в себе смелости задать какой-либо вопрос. Не важно, касается он ушей или обучения, все будто молчали в тряпочку. Возможно, каждый из них надеялся что «кто-то впереди или сзади, надеюсь, спросит, а я послушаю». — Кстати, а почему у вас уши такие? -прервал поток мыслей Паша и указал на свои уши, обращая внимание на них. — Какие? — сама того не ожидая, обычно молчаливая Вера решила поддразнить человека перед ним. — Ну такие, знаешь… острые? — Паша почесал щеку, будто испытывая неловкость и неуместность своего вопроса. — А, это? — непринужденно ответила Вера, трогая свое ухо. Кто-то в толпе поморщился, возможно, думая, что его не очень приятно трогать. — Так получилось. Родители хотели что-то сделать экзотическое, вот и использовали своих детей, чтобы удовлетворить свои потребности. — Они использовали вас? Страшно, — поморщился Паша, — а вы, получается, родственники? — Можно и так сказать, — уклончиво ответила Вера, — к вам тот же вопрос. — Что? — не понял Паша. — Какой вопрос? С кем я родственник? Отсюда? Или откуда? — Нет, не тот вопрос, — удивительно, но Вера записывала весь разговор, не отвлекаясь даже на насмешки или недоброжелательность, — уши. — Уши? А, почему у меня тоже уши такие? — он указал на них и посмотрел в сторону, будто хотел увидеть своими глазами. — Я родился с ними. Рука Веры, которой она писала весь их разговор, на мгновение замерла, но она взяла себя в руки и продолжила писать. — Родились? Как можно родиться с такими ушами? — Не знаю, — Паша пожал плечами и помотал головой, — понимаете, видимо, можно. Вера хмыкнула и чуть отошла в сторону, хотя даже не преграждала никому дорогу. Только отойдя она почувствовала что-то и посмотрела на двадцатого. Тот сидел и таким же грустным взглядом, как до этого смотрел на пятьдесят седьмого, смотрел на сто тринадцатую. «Ха, — подумала Вера, — видимо, сегодня вечером предстоит долгий разговор с одним упёртым бараном». Бросив на всех троих учителей нечитаемый взгляд, Паша отошёл и дал следующему человеку пространство для «работы». Наконец, спустя три часа и две минуты, с избиением мазохиста было окончено. Снова попросив всех встать в одну шеренгу, пусть даже не очень ровную, Женя оглянул присутствующих взглядом и начал говорить. — Всем спасибо за работу. По глазам я вижу, что вы ожидаете результатов, но, уж сердечно меня извините, — двадцатый совершенно не чувствовал какого-то раскаяния или вины, и даже не пытался сделать видимость наличия сейчас этих чувств, — ни один результат не будет объявлен в течение всей недели. — Почему? — спросил кто-то из толпы. — Информация совершенно конфиденциальна. Ну и кроме этого, я просто не хочу вам рассказывать суть всех этих проверок. Разве будет в них смысл, если вы узнаете, в чём заключается весь сыр-бор? — Но разве знание не поможет нам выложиться на все сто? — снова задал вопрос этот человек. — А что вам мешает и без знания выложиться на все сто? — парировал двадцатый, потирая щеки и разгоняя по ним кровь, которую вышибли пощёчинами. — Логично. — Но сейчас это не важно, — перебил все разговоры Костя, — вы всё еще помните о моём разговоре с Володей? Многие начали переглядываться между собой, вспоминая, о каком именно Володе он говорит, и вообще кто из них Володя. — Да, — «тот самый Володя» немного вышел из толпы вперед и чуть поднял руку, — мы разговаривали о нашем обучении вами. Вы достаточно квалифицированы? Какое положение вы занимаете сейчас на службе у короля? — В приказе было написано «не рассказывать о своем статусе без крайней необходимости», но король знает нас, поэтому написал столь расплывчатую форму, — Костя довольно быстро подошел к Володе и встал перед ним, скрывая что-то за спиной, — впрочем, я сам не горю желанием рассказывать вам. Чтобы удовлетворить ваше любопытство хоть немного, хочу сказать, что если оценивать статус «вседозволенности» у нас троих от одного до десяти, то наш ранг будет оценён цифрой восемь. Девяткой оцениваются дети короля, а десяткой сам король. Теперь понятен наш примерный статус? — Звучит как бахвальство, — усмехнулся Володя. Лицо Кости помрачнело. Буквально только что он закончил свою речь спокойным тоном, но уже через пару секунд на его лице начало проявляться небольшое бешенство. Он вынул из-за спины то, что там прятал, и это оказалось деревянной палкой, размером и формой похожей на меч. Не давая времени заметить другим людям этот предмет или вообще что-либо подумать, Костя взмахнул палкой и неожиданно огрел Володю по спине. Тот, естественно, не ожидал этого и закономерно упал. Пятьдесят седьмой наступил на его спину, и в этот момент он определенно был похож на злодея, который думает, что победил главного героя. Только в отличие от злодея, Костя не останется в проигрышном положении. Вокруг люди в испуге расступились, а пятьдесят седьмой, не теряя ни секунды драгоценного времени, опустил свою голову вниз. — Какое бахвальство? Ты меня сам об этом спросил, дебил! Что я ещё, по-твоему, должен был ответить? — закричал в ухо Володе, который находился чуть ли не на грани потери сознания, Костя. В его глазах плескался гнев, который он подкреплял периодическими ударами по спине. Не своей, конечно. — Знаете первое правило нахождения в новом, незнакомом обществе, а? В панике люди принялись разбегаться кто куда, чем делали только хуже себе: их движения послужили для Кости как красная тряпка для быка, своего рода катализатором. Он в последний раз стукнул Володю, на спине которого одежда уже была разорвана в клочья, и кинулся к ближнему, как все подумали, человеку, которому в текущей ситуации очень не повезло. Однако они немного заблуждались: Костя не просто слепо преследовал тех, кто оказывался под рукой — он, всё же, обладал хорошим слухом. Все, кто не боялся ранее выражать свои мысли, даже в тихую и стоящим рядом людям, о никчемности и маленьком возрасте их «учителей», сейчас попадали под горячую руку пятьдесят седьмого, буквально расплачиваясь за свои слова. Так продолжалось какое-то время: разъяренный Костя бегал по углам и бил палкой тех, кто, по его мнению, заслужил это. Вера и Женя стояли в середине комнаты и будто не обращали на этого никакого внимания, как бы их не просили успокоить их друга. Конечно, ему пытались сопротивляться, но разве не было очевидно, кто победит: натренированный «телохранитель», исполняющий свои обязанности в полной мере уже как год, или хлюпкий и, очевидно, недокормленный «бродяжка», не получающий, в 90% случаев, даже начального образования? Даже если этот бродяжка был больше Кости, это не давало ему никакого преимущества. После избиения 5-6 человек Вера, то ли уставшая наблюдать за всем этим кавардаком, то ли просто решившая покончить со всем, подошла к Косте со спины, который уже замахивался для очередного удара, взяла его за плечи и повернула к себе. Тот, на удивление, будто ожидая чего-то подобного, быстро опустил палку, слегка размяк и легко поддался рукам Веры: она, посмотрев на него секунду, прижала его к груди. Вокруг стоящие люди с недоумением и еще большей паникой начали смотреть за развивающейся перед ними сценой, и, либо не в состоянии двигаться из-за увечий, либо не отойдя от шока, либо боясь снова разозлить надоедливых «детей, что возомнили себя учителями», в недоверии остались в тех позах, в которых оказались секунду назад. — Что за бедлам ты тут устроил? — произнесла Вера хриплым голосом, даже не удосужившись поправить его после долгого молчания, не обращая на это ни малейшего внимания. Она гладила Костю по его волосам, продолжая прижимать его к себе, и это движение было настолько успокаивающим, что даже люди вокруг, находящиеся не в самом завидном положении, почему-то немного сняли с себя напряжение, даже не заметив этого, — надо было просто показать, что ты сильнее их в честном бою, а не размахивать палкой. Они же будут тебя бояться, а не уважать. Вера не могла открыто испытывать эмоции, и, следовательно, не могла отображать их, и лучше всех это знали Костя и Женя. Её сердце не сжималось от страха и не ускорялось от волнения — ее сердцебиение всегда звучало спокойно и умеренно, и слушая такой мерный и умиротверенный стук, сам начинаешь успокаиваться. Именно это и происходило с Костей: его дыхание сквозь зубы начало выравниваться, становясь тише, кулаки разжимались, а гнев в глазах постепенно начал исчезать. Руки Кости продолжали висеть, не вытягиваясь для ответных объятий. В общем-то, это и не было объятием: Вера просто давала слушать стук своего сердца. Её руки прижимали прямо к тому месту, где биение было слышно лучше всего, и одно неловкое движение — и весь полезный эффект уйдёт. Вера не то чтобы часто применяла этот способ успокоения: в принципе, у неё он был единственным. С её характером, да и впринципе возможностями её чувств, она нашла этот способ, за неимением других. В этом она находила единственный плюс своего вечного спокойствия. — Ну тише, тише, — продолжая гладить Костю по голове, тихо и спокойно говорила Вера, — теперь же они будут еще больше наговаривать на тебя, а ты еще больше будешь беситься. Замкнутый круг, понимаешь? Давай ты будешь благоразумнее и разорвёшь его, хорошо? — Но они первые начали, — Костя уткнулся носом в то место, куда его прижимала Вера, будто хотел закрыться от всех взглядов. Некоторым в этот момент казалось, что это действие содержит какой-то интимный подтекст, хотя такого и не было и не могло быть. — Ты сейчас ведёшь себя, как маленький ребёнок, — серьёзным тоном сказала Вера, немного нахмурив брови, — прекрати. — Хорошо, — последнего слова сто тринадцатой хватило, чтобы Костя поднялся с невозмутимым выражением лица. Он встал, отряхнул свои одежды, которые вовсе не были запачканы, и обратился к людям, которые снова напряглись, — извиняться за всё, что я сделал сейчас, не буду. Я показал вам своё превосходство. Теперь предстоит показать то, что должно было быть показано изначально, а именно то, почему мы здесь учителя. Кто-нибудь слушал вопрос, который я задал Володе пятнадцать минут назад? Костя не ожидал ответа и только собирался продолжить, как недалеко от него, от человека, стоявшего из всех ближе него к нему, раздался голос. Очевидно, что он говорил. — Ты спросил о первом правиле, которое нужно соблюдать, оказавшись в незнакомом обществе? Ему ответил тот самый длинноволосый мальчик, Лёня, кажется. Пятьдесят седьмой удивленно посмотрел на него и кивнул. — Правильно. Первое и самое главное правило нахождения в незнакомом обществе — это умение приспосабливаться. Поняли? При. спо. са. бли. вать. ся. По мере поступления определенного времени поступят и ответы на ваши вопросы. Итак, вы не против, если свой статус учителя подтвержу только я? Хотя как, учителя. Я более мягко вам покажу, что я вас лучше. Люди вокруг него нахмурились и настороженно сделали шаг назад. Костя посмотрел на двадцатого, и тот, видимо поняв его взгляд, направился к одному из углов комнаты. Но не совсем углов — он направлялся к определенному человеку. Прежде чем тот сумел понять, что идут к нему, Женя оказался перед ним и лучезарно улыбнулся. Он взял этого человека за руку и потянул его навстречу Косте. Этим человеком оказался 20-22-х летний мужчина с наиболее крепким и подвижным из всех сорока людей телом. Не то чтобы накачанный, но и не то чтобы особо хлюпик, он был именно тем, кто был нужен. Его звали Петя — такое простое имя для такого простого человека. Он не был глупым, даже наоборот, имел довольно подвижный мозг, но даже так не мог понять, куда его теперь ведут. По комплекции его тела двадцатый сразу вычислил, что тот раньше занимался каким-то видом спорта. Женя не долго думал, чтобы понять — этим видом спорта было фехтование. Возможно, он прозанимался им года 2, прежде чем перестал ходить на занятия. Петя имел какие-то жёсткие черты лица, удивительно подходящие его средней комплекции. В то время, пока Женя шел с Петей под руку, Вера спокойно прошлась по периметру комнаты и отодвинула отмерших, но всё еще испуганных людей. Они поочередно спрашивали у Веры, что сейчас будет, на что та качала головой и всегда говорила одно и тоже — «Просто смотрите». Женя привел Петю и поставил его перед Костей. Он, дождавшись, когда двадцатый отойдет, кинул тому деревянную палку, именно ту, которой избил несколько людей, и пару раз кашлянул в руку, привлекая внимание к себе. — Итак, — начал он, — человек передо мной — Петя-номер-один, — он неосознанно произнес имя так, как записал на бумаге, и хоть это и было отчасти обидно, никто возражать не осмелился, — наиболее хорошо сложенный и гибкий среди вас всех. Я совершил небольшую оплошность, из-за чего сейчас большая часть из вас боится меня, однако о ней я не сожалею. Пришло время немного загладить свою вину, разорвав этот круг недопонимания, и показать, что всё же мы здесь не просто так вас избивать будем, и у нас есть возможность к вашему отбору. Прошу, Петя, выложись на полную, но перед этим скажи, каким видом спорта ты занимался. — Поразительно, — сказал Петя, поднял с пола палку и посмотрел на неё, — три года я занимался фехтованием, прежде чем мои родители умерли и я оказался в сиротском доме. — Тогда позволь, Петя, попросить тебя не сдерживаться и нападать в полную силу. Надеюсь, ты еще помнишь, как хотя бы держать оружие. — А Вы будете без него? — поднял бровь Петя и встал в нападающую позицию. — Без, — коротко и ясно ответил Костя, — нападай. Петя, впервые почувствовав превосходство над противником, сделал резкий выпад, подтверждая теорию о мышечной памяти. Может, после долгого времени голова и не будет помнить сложных приемов, но мышцы помогут. В принципе, бой закончился быстро. Не то чтобы Петя был настолько неумел — нет, наоборот, он атаковал довольно технично, и даже смог пару раз уклониться, но на большее его не хватило. И дело было не в недостающей технике или мощи его самого — просто противник был на другом уровне. Оправдывая звание учителя, Костя не стал играться с Петей, и сразу, найдя нужный угол, ударил и, завернув руку Пети, прижал того к полу, как преступника. свободной рукой Петя хлопал по полу, показывая свою боль и просьбу прекратить, полностью заявляя о капитуляции. Костя послушно отпустил его и отошел. — Прекрасно, — Петя, не в силах подняться, остался лежать на полу, но дотянулся одной ладошкой до другой и тихо похлопал. Пятьдесят седьмому в этом момент показалось, что он является главным героем какого-то представления, из-за чего его захватили два противоречивых чувства — одно, со смехом, будто приказывало ему поклониться новоиспеченой публике, а другое, наоборот, с презрением шептало ему, что он не обезьяна в цирке, и что хлопать ему — не самая лучшая идея. Игнорируя оба чувства, он приказал построиться и, тяжело вздохнув, начал, прерывая хотевшего было заговорить Женю. — За вами есть дверь — там ваши комнаты. Помойтесь, оденьтесь, помассируйте друг другу спинки, подуйте на раны, поисследуйте, найдете столовую — покушаете. Всем спасибо, все свободны. Слава королю. Костя указал на дверь позади людей, развернулся и уже собирался уйти, как вдруг кое-что вспомнил и повернулся обратно. — Не забудьте, если попробуете сбежать — умрёте на месте. Вот теперь точно — слава королю. И тут, наконец, после трёх часов и сорока двух минут Женя, Костя и Вера смогли выйти из душного помещения и расслабиться. Ненадолго, ведь день ещё не был закончен — самое время наведаться к Фирдаус.