Под обстоятельствами

Двадцатый, как и Вера с Костей, был хорош во многом, если не во всём. Он прилежный ученик, хороший собеседник, отменно готовит, может выслушать критику и принять её, переосмысляя своё поведение. тяжело поддается на влияние, имеет не то чтобы слабый внутренний стержень, может сам за себя постоять, а также не прочь убраться в твоей комнате. В общем, набор счастливчика. Но, как повелось, в этом хорошем наборе всегда найдется что-то плохое. В различных случаях это может восприниматься по-разному, но чаще всего воспринимается плохо. Единственный недостаток двадцатого, который можно с полной уверенностью назвать недостатком — это его подверженность самым грязным людским порокам. Принято считать, что существует семь различных смертных грехов — и каким бы ни был грех, двадцатый может принять в себя его полностью. Изначально он был довольно милым, спокойным и светлым ребенком. Конечно, не то чтобы он перестал таким быть, но его характер претерпел преобразования. Когда Женя стал набирать авторитет как слуга, а также стал одним из важнейших подчинённых короля, наравне с Костей и Верой, понимание своего «превосходства» пошатнуло его самолюбие, и отнюдь не в худшую сторону. Он начал смотреть на многих свысока — та черта характера, которой никогда не возникла бы в прежних условиях (да и не возникала). Если бы вышло так, что ему, например, давали много всего, даже в какой-то маленький и определенный промежуток времени, то он бы впитал в себя новый людской порок — жадность. Как бы то ни было, но к Вере и Косте, в любом из случаев и временных промежутков, он относится с огромным доверием и незыблемым чувством дружеской любви. Но как бы хорошо он себя не вёл со своими — Женя не мог понять других. Но что же с его характером сейчас? Преобразуясь и обретая новые формы, вылепливая и создавая из этого чувства что-то новое, двадцатый, любопытный и изобретательный, всё же создал те черты своего мировоззрения, которые нравились ему больше всего. Сохраняя прошлую высокомерность, он смешал её с возникшей нелюбовью к новым людям и добавил щепотку жалости к ним — и получил адскую смесь, которую можно описать совсем немногими словами, но даже среди них найдется наиболее верное — это было «снисхождение». Ему, будто, настолько было жаль людей, что, сидя на верхушке своей горы, Женя спускался с неё и надменно, но одновременно с этим мирно разговаривал с людьми «внизу». Возможно в какой-то степени он представлял это как снисхождение бога к его подчиненным. Поэтому одной из причин, которые побудили его «позволить» избивать себя было то самое его главное чувство — снисхождение. До того, как его ударяли, он будто чувствовал радость, что позволил «таким, как они» ударить «такого, как он», но после каждого удара он чувствовал невыносимое разочарование. -… Ты же понимаешь это, да? Ты понимаешь, что мы с пятьдесят седьмым любим только тебя и заботимся только о тебе? — Понимаю… — Ну так и не строй из себя балбесину тогда, — за этим последовал небольшой удар по голове. Сейчас компания из трёх новоиспеченных учителей сидела в своей комнате, оборудованной под спальню, обеденную и всё остальное. Комната была довольно маленькой и уютной, практически не имеющей пустого пространства. Кровати стояли почти вплотную, и троице очень повезло, что их не подселили к остальным слугам в огромную, пыльную и громкую общую комнату. Точнее сказать их поселили изначально туда, но после этого, как они обрели твёрдое положение в новом сложившемся обществе, их, по личному и упорному прошению, переселили сюда. Всё же они вставали раньше, чем остальные и ложились позже (кроме охранников и дежурных, которые патрулировали весь дворец ночью и спали днём, но и у них была отдельная комната), и это довольно сильно мешает обычным людям. Комната была скорее не полноценной комнатой, а будто будкой или каким-то складом, но троице здесь было наоборот, лучше всего. После той самой проверки на три часа им пришлось заняться обычными каждодневными делами, а именно — обслуживанием Фирдаус. Та уже заждалась их и, как только увидела, принялась допрашивать и вытягивать информацию. Фирдаус была не глупа и знала, что ее слуги-друзья ненавидят общество незнакомых людей, поэтому ей было ей важно узнать, как они вели себя там и не натворили ли бед. Косте не было смысла избегать разговоров, тем более он не имел на это права, поэтому, ни капли не жалея и не смущаясь, он рассказал обо всём произошедшем. Сперва Фирдаус удивилась и поразилась такому глупому способу отбора, но когда выслушала от Веры, в чём заключался смысл, все равно ничего не поняла, ибо посчитала такой способ чересчур сумбурным и диким. Но что сделано, то сделано, поэтому она стала слушать дальше. Когда Костя дошел до части «жестокого обращения с учениками», из-за которой он, впрочем, и начал говорить сам, а не оставил рассказ на Женю, то у Фирдаус уже возникла в голове куча знаков вопроса, которые, однако, не вылились ни в одно из слов. На самом деле, она не очень могла проникнуться поведением её друзей, и даже если пыталась разобраться в нём, попадала в огромную яму непонимания. Поэтому всё, что ей оставалось, это только вздохнуть и, прикрыв глаза, легонько тыкнуть Костю в лоб, произнеся: «Впечатление о человеке создаётся раз и навсегда, я так думаю. Извини, Костя, следующего раза не будет». Тот не совсем понял, что она имела ввиду, но всё же поклонился, поблагодарил за совет и закончил свой рассказ. Теперь они сидят в своей комнате, и уже Вера отчитывает Женю. В её голосе нет ни намека на упрек или всё такое же проявление эмоций, но Женя интуитивно понимает, что она сердится. Поэтому он склоняет голову ниже и поджимает немного дрожащие пальцы рук, будто его не отчитывают, а грубо избивают. И вот, в обществе дорогих друзей, пропадает всякая гордость, надменность и высокомерность, уступая место тому спокойному, милому, но всё же изредка боязливому двадцатому из их «дома». Вера смотрит на него, выдыхает и решая, что на сегодня хватит, прижимает его к своей груди, так же, как Костю до этого. Женя же, в свою очередь, будучи не таким суровым и серьёзным как Костя, протягивает руки и скрепляет их в замок за спиной у сто тринадцатой. Удерживая себя от бурного потока слез, Женя пару раз меняет положение головы, пока не находит наиболее удобное и не расслабляется в руках. Двадцатого нельзя было назвать таким уж сильным плаксой, но когда наступали моменты, эта его сторона открывалась полной — к сожалению или к счастью, открывалась она не часто. — Расскажите свои мысли по поводу сегодняшнего дня, — произнесла Вера, поглаживая волосы теперь уже более-менее успокоившегося Жени, испытывая интерес в наибольшей степени к тому, почему именно пятьдесят седьмой внезапно ответил «тогда». — Кстати, а почему ты ответил Лёне? — не церемонясь, спросил Женя, голосом отправляя небольшую волну вибрации по телу Веры. — Когда? — к текущей ситуации прозвучал бы более уместным вопрос «Кому?», потому что костя с 99-процентной вероятностью не запомнил бы Лёню, даже если это было его обязанностью, потому что вообще не обращал внимание на незнакомых людей. — Когда он уходил от меня, тогда, — уточнил Женя, предпочитая не интересоваться причинами того, почему Костя запомнил незнакомого человека. Объяснений этому было два, но Женя остановился на втором, наиболее абсурдном варианте, зная, что сейчас, в любом случае, Костя не будет способен объясниться. — Я тогда ему ответил? — Да, ты сказал «Да-да, конечно», или я не прав? — Женя обратился к Вере, чуть подняв на неё взгляд, но не решаясь двигать голову. — Прав, — ответила ему Вера, не прерываясь от своего занятия ни на секунду. — Правда что ли? Я так ответил незнакомому человеку? Да я как… Да я что… — внезапно запаниковал Костя на такой простой теме для разговора, поэтому Женя, выяснив ответ на свой вопрос, решил как можно быстрее переключиться на какую-нибудь другую тему. — Не волнуйся ты, если что поговори с ней, если совсем запутаешься. Кстати, как вам Паша? — Который? — спросила Вера, заменяя в общении паникующего Костю. — Третий. Мне понравилась его смелость. — А мне не понравились его уши, — слегка нахмурилась Вера, — как думаешь, что с ним? — Ну очевидно, что он врёт, — произнес двадцатый без намека на неуверенность, что заставило Веру задуматься. Она доверяла Жене, его интуиции и тому, как он быстро мог анализировать любые ситуации, но всё же отчего-то впервые захотелось поиметь собственное мнение. — Думаешь? Тогда откуда у него они? — А? — Женя не ожидал, что Вера продолжит развивать эту тему, поэтому немного испугался, а после задумался на минуту. — Ну, возможно, такие как эти уши можно купить в магазине. один раз, помню, когда Её Высочество пошла за покупками, при этом впервые взяв нас, я удивлялся и оглядывался по сторонам, и тогда, краем глаза, заметил что-то наподобие этих ушей. Знаешь, такие искусственные уши, которые сделали своими руками «удивительные» люди. Когда я смотрел на уши Паши, они не казались мне настоящими, поэтому я подумал, что они искусственные. Тогда, знаешь, тут возникает совсем другой вопрос. — Зачем он их носит? — поймала Вера ход мысли Жени, и тогда он отодвинулся от нее, закончив свой сеанс, и утвердительно кивнул. — Сначала я подумал, что для красоты, но тогда бы он выставлял их напоказ при любом удобном случае. Ты говорила с ним какое-то время, но не заметила ничего необычного, и поймала эти уши взглядом только тогда, когда он заправил волосы за ухо, позволив их нам увидеть. Но если дело не в его желании казаться более миловидным, тогда сейчас не понять, в чём. Теории на пустом месте строить бесполезно, поэтому сейчас, думаю, лучше не обращать на это внимание. — Да, так и думала, — ответила коротко Вера и задумалась, — кстати, сегодня слышала новые разговоры. — Правда? Пока за краской ходила? — поинтересовался Костя, уже отошедший от небольшой паники и давно слушавший разговор, но не видящий смысла вмешиваться в него. — Именно. Что-то про то, как группа людей планирует свергнуть власть. — Нет, ну это к Её Высочеству, — сказал Костя и полностью лёг на кровать. — Как обычно, такие разговоры раз в 2-3 дня появляются, не очень-то и удивительно, — произнес Женя, теряя интерес к информации, предоставленной Верой. — Я тоже так сначала подумала, но по слухам эта группа действует уже около 13 лет, а их ещё не поймали. — А, ну да, очередная такая группа. Уже скучно становится с этими долго работающими группами. Первые два раза было интересно, а потом… Ну так, и сколько «по слухам» человек в группе? — Если я правильно услышала, то около шести человек. — Чего? — тут двадцатый, сидящий на своей кровати, чуть приподнялся, поражённый или, лучше сказать, разочарованный новым фактом. — Так это же даже за малую группу не сойдёт. Почему такой слух вообще имеет место быть? — Страннее всего то, — продолжила Вера, — что они не позволяют никому присоединяться и не активничают последние 9 лет. Они будто просто есть, и почему-то все их знают, и говорят, как о родных. — Поразительно, — Костя нахмурился, в противоречие своим словам. На следующий день и всю неделю Костя, Женя и Вера приходили к новым ученикам и устраивали им испытания днём и вечером. Каждый из приходов занимал в среднем два часа, и каждый раз приходилось придумывать что-то новое. Например, в первый день (если не считать тот сумбурный приветственный) ученикам приходилось кормить незнакомых злых собак. Но прежде, чем вообще суметь это сделать — необходимо «подружиться» с собакой, расположить её к себе. Необычно, креативно и тупо, но возражать никто не смел. В общем-то, всё же двадцатый, пятьдесят седьмой и сто тринадцатая являлись учителями, а потому старались выполнять свой долг с честью и достоинством. Получалось, может, не всегда, и некоторые люди всё же палкой по спине получили, но тут уж они сами виноваты были. Если не учитывать этот факт, учителя из троицы вышли отменные. Имея в запасе кучу терпения, которое граничило с бесконечностью, они помогали нуждающимся, но не делали за них всё — советы старались давать точные и краткие, но, если нужно было, немного поясняли сверх меры. Подозрительным было то, что около Кости часто был поблизости, ну, а если не рядом, то сверлил взглядом издалека, один из присутствующих людей. Это было немного неожиданным и немного (Костя не хотел этого признавать) приятным, так как после самого первого дня, когда Костя говорил, на него практически никто не смотрел. Ненависть к обостренному вниманию сменилась обидой за невозможность исправить первое впечатление, но, будто чувствуя его неуверенность и небольшую неловкость, один человек с лихвой заменял всех. Этим человеком, как ни странно, оказался Лёня. Поначалу он казался тем типом людей, которые будут стараться быть внимательным ко всем одинаково, однако, на удивление, это было похоже совсем не на это, а скорее на «тот, кто меня впечатлил больше всего и получил моё внимание». Костя об этом не думал, и даже если бы начал, то не додумался бы, поэтому принял факт наличия хорошего и доброго зрителя и внутренне, почему-то, радовался как дитя. Всё же, как бы ни старался пятьдесят седьмой угрожать толпе насчет любых поползновений наружу, смельчак, готовый выйти в лапы смерти, нашёлся. Возможно, они подумали, что это блеф, и что им сделают маленький выговор, но ошиблись. Был один человек, который распрощался с жизнью сразу же, как только сделал один шаг наружу. Никто из тех, кто был заинтересован его выходом и следил за ним издалека, не увидел ни одного движения, но вот уже этот человек лежит на полу в луже крови, а дверь самостоятельно закрывается. На утро следующего дня дрожащие от страха люди спросили у троицы, почему его убили, на что они недоуменно потёрли подбородки и вычеркнули этого человека из списка. — Он вышел из этой комнаты, да? — надменно спросил двадцатый, и получив утвердительный кивок расплылся в самодовольной улыбке. — Мы же предупреждали, что те, кто ступят шаг из этой комнаты — умрут. Разве нет? Снаружи стоят специальные охранники, которые, заметив движение изнутри, разбираются с источником этого движения. Отовсюду посыпались удивлённые, испуганные и взволнованные возгласы, которые не преобразовались в вопросы, кроме одного. — Получается, это делаете не вы? — поинтересовался Паша. — У нас будто других дел нет, нежели марать руки о нарушителей, — презрительно ответил Женя и замолк. — Тогда… Вы вообще когда-нибудь убивали…? — неуверенно и с небольшим запозданием снова спросил красноволосый мальчик. — Приходилось, — понимая, что Женя больше не собирался говорить, Костя неохотно перехватил инициативу и ответил на вопрос. — Реально убивали? Дико… — А во сколько лет произошло убийство впервые? — подключился к разговору Лёня. — К чему эти вопросы? Разве вы сейчас не напуганы? — Лёня отрицательно покачал головой, на что тон Кости немного смягчился. — Ну, из нас троих первым убил я, где-то в семь-восемь лет. Хотя точнее будет сказать не я, а моя сестра. — Вера? — этот вопрос, заданный Пашей, Костя оставил без ответа, даже не посмотрев на него. В последний день конечным заданием было снова то злополучное препятствие, выевшее несколько десятков нервных клеток, а именно — приходилось снова бить Женю. Многие были уже увереннее в себе и своих силах, но сейчас прибавлялось в геометрической прогрессии чувство неловкости — всё же бить незнакомого страшно, а знакомого — неприятно. Когда в тот же день вечером троица учителей снова пришла, перед ними предстала картина уставших и раздраженных тридцати девяти человек. Не обращая на это внимание, двадцатый начал говорить первым. — Приветики всем, все живы-здоровы? — весёлым тоном произнес Женя, чуть ли не прыгая на своём месте. — Живы-здоровы? Прикалываешься? вы заставляете нас пахать как лошадей на полях, когда я даже не видел, как они работают, но чувствую примерно тоже самое! Придумываете столько бредовых заданий, что никто уже не может сохранять трезвость ума. Как вы додумались взять и сказать: «Мы думали всю ночь, но нам не хватило воображения, поэтому вот вам скакалка, напрыгайте сколько можете и учитесь прыгать крестом, ну вы поняли». Вы серьезно не спали всю ночь ради этого? — вылил на учителей всё негодование Володя и заметно успокоился к концу. — Вы серьезно не спали всю ночь и выглядели как с обложки? — поинтересовался в свою очередь Лёня. — Ну, по факту нам не нужно много сна, — ответил Костя. — Так вот, — продолжил Женя тем же тоном, как будто сейчас не на него вылился ушат помоев от Володи, — сегодня у нас выпускной! Ура! Вы рады? Я очень. Выпускной у нас сегодня празднуют восемь человек: милашка-очаровашка Петя, сильный-пресильный Володя. мне лень подбирать описание, поэтому дальше без него. Женя, Петя, Лёня, Арсений, Давид и Паша. Все остальные хорошо постарались, но, увы, вам повезло меньше. Все свободны. Слава королю. — Подождите! — сказал кто-то из кучи отсеявшихся. — Почему мы не прошли? Какие критерии выбора? — Да! Скажите нам! — поддакивали этому человеку остальные, но, испугавшись взгляда Жени в конце тихо добавили «пожалуйста». — Тихо, — успокоила его Вера, дотронувшись до плеча, — вы же знаете, что мы учителя, верно? — получив утвердительный кивок, она продолжила. — Учителя занимаются обучением других, но результаты этого обучения зависят от них только сначала. Задача учителей — дать как можно более обширные знания по определенной теме, но на этом их возможности заканчиваются. Принять и впитать те знания, которые дал учитель — задача учеников. Наиболее ценятся всегда те, кто способен учиться. Мы выбирали среди вас тех, кто имеет наибольший потенциал к обучению и развитию, только и всего. Говоря по секрету, Вере специально пришлось попросить Фирдаус написать для неё текст, поэтому сейчас она говорила довольно открыто и уверенно. — Тогда к чему были одинаковые первое и последнее испытания? Вы же нам даже не указывали на ошибки! — Не правда, — вклинился в разговор Костя, — после каждого человека Женя говорил мне о том, как было выполнена пощёчина. Признаю, пару раз я даже забывал, зачем это испытание было нужно, и чуть не заткнул Женю, который как будто нёс бред умалишенного, но в этом и дело: он описывал то, что чувствовал после вашего действия. Люди перед вами и за вами тоже выполняли эти действия, поэтому можно было учиться не только на своих ошибках. — Но разве кто-то это делал? Разве это кто-то знал? — продолжали негодовать 31 человек, не хотя признавать свою неправоту. Костя усмехнулся и развел руки в стороны, указывая на подходящих к ним учеников. — А это кто? Они и без знания показывали всё возрастающие результаты. Кто-то может понял, а кто-то и без этого старался. Как сказал один умный человек — старание и труд всё перетрут. Фраза, конечно, дурацкая, но сейчас подходит как никогда. — А что тогда станет с ними? — спросил Паша, намекая на тех, чьи старания оказались недостаточными. — Ну… Слава королю! В общем, это было неизвестно. Возможно, их приняли на более низкие должности, возможно, вернули туда, откуда забрали, а может быть стёрли небольшой кусок воспоминаний из памяти и выпиннули на улицу. Значения это особого не имеет: сейчас важно лишь то, что, думая и ожидая свободу от этих рутинных дел, Женя, Костя и Вера пропали впросак сразу же в первый день, как только решили впервые за долгое время нормально выспаться. На утро следующего дня произошла довольно неприятная ситуация даже для троицы: по сути, эта неприятная ситуация напрямую касалась их. Подняли ни свет ни заря, когда им удалось поспать лишь от силы три часа, и заставили идти на первый этаж, в главный зал, на какое-то внеплановое и внезапно важное мероприятие. Когда троице пришлось покинуть комнату, они заметили, что охранники, которые пришли их будить, дотошно осматривали все помещения, и их комнату в том числе. Ну, не то чтобы им было что скрывать, в самом деле. Пусть ищут, ничего не найдут, ведь ничего и нет. Однако, вопреки таким мыслям троицы, очевидно много людей заходили в их комнату, а после выходили с задумчивыми и, казалось, несколько весёлыми чертами лица. Дойдя до зала, троица отчего-то напряженно прислушалась к происходящему внутри, прежде чем войти туда. Синхронно и тяжело выдохнув, они соизволили войти. Главный зал, который являлся по совместительству главным достоянием дворца, был сделан из казавшегося мрамором начищенного до сверкающего состояния гранита. Прямо с двора дворца, через главные ворота люди, заходя в здание, попадали в этот зал. Перед ними расстилалась огромная, состоящая из тысячи деталей красивая люстра, как во всех входах подобного рода дворцов. Около нее стояли две величественные колонны, и в некотором расстоянии, не сразу бросающемся в глаза, симметрично стояло ещё столько же. Потолок был довольно высоким, по первому взгляду ему можно было дать метров пятнадцать. Вперед выходили две полукруглые лестницы, которые вели в специальный зал для конференций короля. Зайдя внутрь, они обнаружили, что все крайне резко неприятно смотрят на них. Изначально троица не обратила на это внимание, так как уже привыкла получать такое внимание от присутствующих здесь слуг: они не жаловали тех, кто так быстро взбирался туда, куда они не могли дойти даже наполовину. Однако после кое-что показалось им странным: даже те, которых они только-только вчера выпустили тоже не жаловали их вниманием, избегая любых встреч взглядов. Кроме, конечно же, одного, кто всё так же и неизменно одаривал своим вниманием Костю. — Что тут происходит? — спросил у него пятьдесят седьмой, вставая в ряд с остальными. — Кто-то что-то украл, — ответил Лёня, слегка осматривая шеренгу и приглаживая свои растрепавшиеся волосы, — кроме этого я ничего не знаю, я спал. Все остальные почему-то знают больше. Как будто сразу договорились встать пораньше и всё узнать. Я же не виноват, что я после этого стресса с Женей спал как убитый! Костя слышал, как Лёня сердился: он не любил, когда от него скрывали или что-то недоговаривали. Правда, так и не поняв, откуда он всё сказанное узнал, Костя чуть нахмурился и посмотрел вперед. Спустя какое-то время там появился человек, занимающий главенствующее положение среди прислуги и, как повелось, в принципе раздающий задания и всё остальное. Он зашёл, и весь огромный зал будто наполнился его гневом. Встретившись взглядом с троицей, комнату наполнили не только увеличившийся гнев, но и притворное уважение. Стоит оговориться, что, хоть этот человек занимал главенствующее положение среди прислуги, год назад его положение заметно пошатнули три, как он считал, идиота. Не нужно упоминать, кто были эти идиоты, и что именно они сделали. Впоследствии за глаза другие прислуги наградили их тем же статусом, что и главу, за что и возненавидели до трясучки. В свою очередь глава, уверенный в незыблемости своего статуса, буквально получил кулаком в солнечное сплетение. Последним гвоздём в крышку гроба его гордости был тот факт, что ему, получается, нужно относиться к этим дуракам как к себе равным, не имея права наказать при любой возможности. Более того, они должны были проявлять взаимное уважение. И если со стороны так называемых «дураков» эта вежливость, к большому удивлению, соблюдалась без напоминаний, то уважение от главы насквозь было пропитано фальшью, презрением и соблюдалось только в особых случаях. — Всем тихо. Я собрал вас по по очень важному случаю, который, на моей памяти, происходит впервые. Прежде чем изложить детали и приняться к дальнейшему и, надеюсь, единственному расследованию, я хотел бы спросить кое-что. Кто-нибудь из вас выходил сегодня ночью из своих комнат? Мне нужно только знать, выходил ли кто-то, причину выслушаем потом. Слуги, очевидно, немного испуганные таким вопросом, неуверенно замотали головами. Когда не нашлось ни одного человека, что выходил бы из комнат, откуда-то из центра строя послышался громкий голос. — Протестую! — человеком, что кричал, был Паша. Глава кивнул. — Протест принят, выслушаем его позже. Сейчас, я хочу попросить вас взглянуть на это, — глава показал на довольно толстую папку, которую держал в руках. Двадцатый чуть сщурил глаза, приглядываясь, а после удивленно вздохнул, а, когда понял, что натворил, зажал рот руками. — Это же… Откуда она у вас? — чуть погодя спросил Женя, обращая внимание всех присутствующих на себя, а после, не зацикливаясь на этом, повернулся к Косте с Верой и прошептал: «Это та папка». Костя нахмурился ещё больше, а Вера чуть задержала дыхание. Повернувшись к главе, они ожидали продолжения его речи. Лёня, который всё это время глядел на них, чуть улыбнулся, глядя на хмурого и тёмного, как ночь зимой, Костю, и нажал на точку между его бровей. Тот в недоумении посмотрел на Лёню и, увидев его смеющиеся глаза, буквально говорящие «не хмурься», заметно расслабился и снова обратил внимание на главу. — Сегодня, примерно в три с половиной часа ночи, один из охранников, перепроверяющий наличие папок в архиве, не досчитался одной. На его памяти, так же как и на моей, это было в первый раз, да и проверять его обычно заставляли так, для галочки, поэтому он в панике сразу обратился ко мне. Я, по счастливой случайности заставший короля за столом в его кабинете из-за бессонницы, от которой Его Величество как раз и пошёл в кабинет и сидел там уже довольно давно, спросил его об этой папке. Король мне ответил, что он не брал эту папку, и, в свою очередь, никто не спрашивал с Его Светлейшества разрешения взять эту папку в ответ. В четыре часа утра мы объявили общий сбор, попутно проверяя все комнаты на наличие этой папки. Было решено, что произошедшее — это кража. Эту папку мы обнаружили в твоей тумбочке, Женя. — Что? Откуда она там? — нахмурился двадцатый, понимая, куда клонит глава. — Очевидно. Ты же знаешь, что это за папка? -… Да, — честно ответил Женя, нервно теребя пальцы, — мне приходилось её видеть. — Но для тех, кто не понимает, что это за папка, объясняю: в королевском архиве содержатся многие записи, сделанные либо самим королем, либо его близкими специальными подчинёнными, либо уже бывшие там — прошлых королей и их секретарей. Эта папка находится в специальном, секретном отделе, и чтобы взять любую папку из него, необходимо специальное разрешение от короля. Если его не будет, это будет считаться за кражу и измену королю, а виновный будет заточён в местной темнице с самым худшим обслуживанием. Эта же папка — о возникающих небольших поползновениях маленьких групп, направленных на свержение короля — о их методах, причинах, и расправах над ними. Ты понимаешь, что это значит, Женя? — Что я буду считаться изменником, а моё близкое положение к королю не сыграет мне на руку. Возможно даже, меня просто казнят, — ответил Женя, не подавая виду, но ощущая нарастающую панику, — я это понимаю. Но существует шанс, что меня подставили. При существовании этого шанса обвинение с меня, конечно, не снимается, но проводится расследование. — Мы это понимаем, — кивнул глава, принимая этот факт, — тогда теперь выслушаем возражение, прозвучавшее ранее. Паша кивнул и сделал шаг из строя, так что все обратили внимание на него. — Ранее прозвучал вопрос: выходил ли кто-нибудь из комнаты ночью, но никто не ответил. Однако, кое-кто соврал. Это был так называемый «подсудимый», Женя. Я видел, как он шёл по коридору в сторону архива. Я сразу понял, куда он идёт, потому что после того, как нам разрешили выходить из комнаты, где проходил наш отбор, я сразу наткнулся на архив и запомнил дорогу к нему. Так же на первое время нам выдали карты, поэтому я даже сверил по карте его направление. Это было где-то в час ночи. Я не мог уснуть, потому что был слишком взволнован после отбора. — Вы те новенькие, которых отбирала эта троица? — спросил глава и, получив кивок, удовлетворенно улыбнулся, покосясь немного на уже не скрывающего волнение Женю. — итак, у нас есть свидетель, и, думаю, этого будет достаточно. Есть возражения, подсудимый? — Я… Я не… Я… Я просто вышел в туалет… Я подумал что это не важно… Я сразу вернулся, никуда не заходил… Ближайший туалет рядом… С королевским архивом… — Женя старался выдавить из себя хоть мало-мальски четкие оправдания, подавляя нервозность и страх, которые практически впервые выступали на его лице. Он то и дело оглядывался на Пашу, не понимая, почему он так агрессивно настроен против него — ему Женя ничего не делал и не собирался. — Вор в час ночи вышел из комнаты, и, прикрываясь таким слабым оправданием, проник в архив, а после спрятал папку в тумбочке, думая потом убрать её в более подходящее время. Кто знает, возможно даже твои напарники — соучастники в преступлении. — Нет… Они никогда… И я никогда… Не приписывайте… Хотя бы их сюда… Я не крал… — обливаясь потом, как мантру повторял двадцатый, не имея ни малейшего понятия, как так вышло, что он оказался в такой ситуации, и тем более не находя слов, чтобы оправдаться. В таких ситуациях, когда никто тебя не будет слушать и все факты против тебя, Женя ещё не оказывался, поэтому в панике он не понимал, как нужно поступать. — Подождите. Почему вообще кто-то будет смотреть путь, куда идёт другой человек, или время его выхода? Ты будто ждал его, — попытался вступиться за Женю Костя, но сразу после своих слов отчётливо понял, что в этом деле даже не имеет особое значение то, что он украл. Многие уже давно искали шанса умертвить влияние троицы, поэтому сейчас никто за Женю и не подумает вступиться, тем более никто не станет задумываться о таких подозрительных вещах в показании свидетеля. Костя и Вера всецело доверяли Жене, но что до остальных… — Я просто случайно запомнил. У меня хорошая память и частая бессонница, — усмехаясь, ответил Паша. — Ну что, у кого-нибудь есть что возразить? — с нескрываемым счастьем и плохо замаскированным злорадством спросил глава и, прождав пару секунд и так и не получив положительный ответ, кивнул сам себе и уже поднял руку, чтобы отдать приказ, как вдруг услышал крик откуда-то с краю и, от удивления опустив руку, повернулся. — Подождите! — мягкий и несмелый, но довольно громкий голос прервал всеобщее ликование и обратил внимание на себя. — Милашка-очаровашка Петя… — на выдохе произнес двадцатый, еле удерживаясь от рыданий, и хватаясь за этот голос, как за спасительную соломинку. — Подождите, — повторил Петя, понижая голос. На бланке он был записан как «Петя-номер-четыре», и, раз он здесь, то, соответственно, был одним из восьмерки прошедших. Этот молодой человек лет 14 с виду, но по факту ему было 20, был наиболее обсуждаемым человеком вчера. Факт того, что такой человек, как он, сумел пройти отбор, для «отставленных в сторону» являлся не больше, чем оскорблением. Будучи невысокого роста, Петя обладал черными короткими волосами и резко контрастирующими с ними миловидными чертами лица. Впервые глянув на него, можно было бы решить, что он довольно миловидная девчушка, и даже факт коротко остриженных волос не омрачал этот вывод. Но всё же, он являлся абсолютным мальчиком, и довольно способным. Много трудился, мало разговаривал, достаточно смущался, но даже с этим, если нужно было, задавал вопросы. Очевидно, всегда слушал, что говорили «учителя», потому что от него не поступило ни одного повторяющегося вопроса. В силу этого, легко было понять, что он было довольно робким и пугливым, что немного не подходило тому факту, что он, по сути, бродяжка, и борется за своё выживание своими силами, вследствие чего у него должна была выработаться какая-никакая стрессоустойчивость. Но чего не было, того не было. — Я-я не знаю, важно ли это, но у меня тоже есть протест, — вопреки своему робкому характеру, он говорил что-то и, видимо, против какого-то человека. — И что за протест? — глава был в шаге от вынесения вердикта, как «настоящий судья», но он не мог проигнорировать внезапно возникшего свидетеля — как минимум, это было бы не честно. А противников, как известно, приятно побеждать в достойном бою. — В общем… Кое-кто тоже выходил из комнаты, — зажмурившись и произнеся, очевидно, самую сложную для него часть, Петя расслабился и начал чуть громче давать «показания», — где-то в час и сорок минут, ночью, один из восьмерых в нашей комнате двинулся к выходу. Я увидел его потому что… Ну… Я как бы из-за его шороха проснулся и сразу глянул на часы. Меня так-то не часто будят прямо посреди ночи, так что я бы лег дальше спать, но мне показалось не очень правильным то, что этот человек двигался супер тихо… Конечно, он наверное собирался в туалет и не хотел никого разбудить, но это было довольно подозрительно, если честно. Да и я тоже почувствовал, как организм стучит мне насчёт туалета, поэтому я, после того, как он почти оказался у выхода, тихо встал с кровати и направился за ним, в туалет. Но уже на выходе я понял, что он не в туалет собрался, ибо пошёл куда-то в сторону кухни… Ну я как бы кухню знаю где, она прям рядом с нами. Ну я не обратил на него внимание, подумал, что он еще не запомнил место, где находится туалет… Или покушать пошёл. Я и сам-то не против был, но спать больше хотелось. Когда я пришёл, его ещё не было, и я увидел пустую кровать. Я тогда вспомнил, что это была Пашина кровать, — к концу Петя уже распалился в монологе настолько, что забыл про робость и начал говорить уверенно. Паша, стоящий недалеко от него, чуть дернулся, но виду не подал. — И? Всё? — сказал глава. — Ты понимаешь, что тоже сейчас навлек на себя подозрения? — А? Ну да. Но я подумал, что я же всё равно не виноват, так что правда найдётся. Тем более это же не в моей тумбочке нашли папку, так что мне бояться нечего, — довольно смело ответил Петя, видимо, не отойдя от уверенности своего предыдущего показания. — М-да, это правда. Но что же это тогда меняет? Добавляет ещё одного подозреваемого? Всё же Паша пошёл не в сторону архива, а кухни, и там, как известно, только тупик по крайней мере для тех, кому статус не позволяет. А Паше, очевидно, не позволяет. — Вот именно, всё равно вор — Женя, — подтвердил Паша, кивая головой на продолжающего нервничать двадцатого. — Протестую, — произнесла Вера, как только Паша сказал последний слог, и отвела от него подозрительный взгляд, — прошу вызвать свидетеля. — Кого? — недоуменно спросил глава. Он увидел, как Женя испуганно мотает руками, обливаясь потом даже больше, чем когда его обвиняли, а Костя стоит рядом и нахмуренно смотрит в лицо Веры, будто пытаясь прожечь в ней дырку, а после просто массирует точку между бровей и неуверенно пожимает плечами. От такой картины глава чуть не засмеялся, но понял, что смеяться здесь и в этой ситуации не представляется возможным. — Её Высочество, — сказала Вера и чуть склонила голову. — ЧТО? Зачем? — закричал глава, понимая реакцию двух её спутников и не зная, хмуриться ему или пугаться. — Свидетельствовать, — ответила Вера и, чуть поклонившись, вышла из большого зала. Глава не смел её останавливать: здесь она имела больше силы, поэтому ему пришлось лишь обречённо вздохнуть и дожидаться Фирдаус, и чем больше проходило времени, тем больше и неестественнее выпрямлялась его спина. Фирдаус зашла с лёгким ветерком: для слуг она показалась сошедшим с небес ангелом и, впрочем, вызывая именно те чувства, которые должна вызывать королевская персона у простого народа — благовейный трепет. Она вышагивала легко и непринужденно (несмотря на то, что в одной из её рук была трость) в своём домашнем наряде, оказывая большое влияние на сердца всех присутствующих. Домашний наряд хоть и не был выполнен для выхода в люди, всё же был опрятен, чист и невинен, как и подобает будущей, но всё еще не получившей свои владения, королеве. Некоторые закрыли глаза, не в силах выдержать её красоты, только сейчас в полной мере понимая, какое им счастье выпало что они, на самом деле, работают в этом дворце. Фирдаус, зайдя или, лучше сказать, запорхнув в комнату, отвесила скромный осторожный поклон и встала, сложив тоненькие и красивенькие ручки перед собой, аккуратно расположив их на стоящей трости. Отложив в сторону все формальности типа поклона и целования ручки, о чём ее, видимо, Вера предупредила заранее, к ней подошел двадцатый, встал напротив и преклонил колено, удерживаясь от полного распластывания по земле. — Этот слуга снова доставил вам проблемы, — произнес Женя, все ниже и ниже склоняя голову. Фирдаус дотронулась до его макушки и улыбнулась, а у остальных слуг перехватило дыхание. — Вставай, — произнесла она, и Женя подчинился. Она отряхнула его плечи и похлопала по макушке, тем самым показывая остальным статус его обращения, — ты никогда не причинял никаких неудобств. Видимо, здесь происходит что-то серьезное. — Да, прошу извинить за приход так рано утром, — произнесла Вера с крайним уважением. — Я и без этого проснулась. Снаружи было слишком шумно, но пока вы не пришли, не то чтобы мне дозволено выходить из комнаты… — Я понимаю, но всё равно прошу покорнейше меня простить. — Так в чём же дело? — Фирдаус обратилась к главе, так и не выведав ни слова от Веры ранее. — Ты не рассказала Её Высочеству? — немного неуверенно спросил глава, не зная, как обращаться к Вере в присутствии Фирдаус. — Я подумала, что будущая королева должна сама всё увидеть и получить объяснения из первых уст, — Вера не обращала внимание ни на тон главы, ни на его колебания в обращении. — Хорошо, тогда позвольте начать с первого вопроса, — Фирдаус склонила голову, ожидая вопроса, и глава, нервно выдохнув, вывел на свет папку, — вам случайно не знакома эта папка? — Как же не знакома? Знакома. Мне приходилось ее видеть парочку раз, — ответила Фирдаус, чуть прикусив губу и мягко улыбнувшись, — она же хранится в архиве, как и другие ценные королевские бумаги, верно? — Все правильно, Ваше Высочество. Эта папка была недавно украдена из архива, и виновен в этом… Точнее, прошу прощения, подозревается в этом один из ваших покорных слуг, Женя. — Поэтому я сказал, что приношу лишь проблемы, — пробурчал себе под нос Женя и снова собирался сесть на колено, но Фирдаус остановила его легким движением. — Ваши доказательства? — произнесла будущая королева и тихонько отряхнула своё платье. — Эту папку нашли сегодня, в четыре часа утра, в его тумбочке, а так же его видели вчера, направляющимся в сторону архива. Кроме него выходило лишь два человека, но их подозревать нет смысла, поэтому мы пришли к выводу, что… Вера прошептала что-то Фирдаус на ухо, на что та чуть посуровела, а после легко выдохнула и перебила главу. — Извините, вышло небольшое недопонимание. Эту папку вчера взяла я, и держала ее у себя всё время. Я не отнесла её в архив, поэтому Женя никак не мог ее взять. А вот человек, который, видимо, пошёл в сторону кухни, — Фирдаус определенно намекала на Пашу, сделав вывод из сказанных Верой слов, — сделать это мог ещё как. Все обернулись на Пашу, который не ожидал, что его выдадут так с потрохами, поэтому начал паниковать, но всё же смог задать вопрос. — П-почему тогда обвиняемый сам не рассказал? — было понятно, почему Паша это спросил. Может ли быть, что Фирдаус просто пытается защитить своего слугу и обвинить в этом другого? — Нельзя, — произнес двадцатый и виновато опустил голову. — Ну… — Фирдаус неловко улыбнулась и погладила по голове рядом стоящего Женю. — Они мне пообещали. Я взяла эту папку, я попросила мне поклясться, что то, что произойдёт между нами, осталось там же, и про папку тоже. Ну, раз уж я здесь, то уже смысла нет скрывать, иначе из-за моей гордости пострадает невинный человек. В общем-то… Я её украла из архива. — Что? — на выдохе произнёс глава, и больше не раздалось ни звука. Никто не смел произнести ни слова, и в этой тишине все простояли около полуминуты. — Ну, знаете, получается, что сначала украла эту папку я, а потом украли ее у меня, — Фирдаус весело почесала голову. — Значит, папку украл Паша, верно? И потом он решил подставить Женю, да? — недоуменно и тихо спросил глава, на что Фирдаус кивнула. — Я впервые спал за долгое время, поэтому не услышал ни шага в моей комнате. Ну, а Паша, я знаю, мастер по уверенности, поэтому ему не составило труда оставить папку в моей тумбочке и тихонько уйти, — продолжил её мысль двадцатый и наконец смог выдохнуть. — Так получается, за кухней идёт…? — спросил Лёня. — Да, за кухней, поднявшись по лестнице, можно придти к покоям Её Высочества, — ответил ему Костя, — правда, туда вход закрыт, но есть несколько лазеек, и их, видимо, всё никак закрыть не получается. Ну и как минимум, охранники тоже люди, поэтому да. — Ч? Чт? Что? Что? Что? — задыхаясь от возмущения, проговаривал Паша, однако не отрицая ничего из сказанного, принимая все попытки за бесполезные. Тогда глава, сказав «Слава королю», полностью уверенный в случившемся, отдал приказ увести Пашу и провести над ним соответствующе наказание, но его остановил Женя, попросив подождать несколько минут. Охранники, не испытывающие к Жене определенной неприязни, согласились. — Пожалуйста, можно одну секунду? — дополнительно спросил двадцатый, обращаясь не то к Фирдаус, не то к главе, но оба одобрительно и слегка неуверенно кивнули, позволив Жене подойти к Паше и встать перед ним. Беловолосый будто не находил слов, чтобы начать разговор, но лицо Паши всё сделало за него: тот скривился в самой своей лучшей улыбке презрения. — Почему… Ты меня подставил? — еле выдавливая слова, произнёс Женя. — А ты не догадался? Ты смотрел на себя в зеркало? Ты хоть видел, как ты на нас смотришь? Конечно не видел, наверное и сам за собой не замечаешь. Может ты думаешь, что это ничего не значит? Или думаешь, что мы не заметим или вообще проигнорируем? Или же ты уверен, что мы сами осознаём своё положение, что мы заслужили этот твой презрительный и высокомерный взгляд? Ты считаешь, что лучше нас лишь потому, что попал в лучшие условия? Да как бы не так, — выплюнул последние слова ему в лицо Паша и отвернулся, — один из вас разрушил мою жизнь десять лет назад, а другой сейчас. Глупые-глупые-глупые-глупые-глупые ушастые дурни! — пробормотал себе под нос Паша и дал себя увести. В зале образовалась звенящая тишина, и вскоре все, сохраняя в сердцах смешанные чувства к найденной правде, начали расходиться. Женя так и остался стоять на месте, ничего не говоря и не двигаясь, поэтому Вера и Костя, подумав, решили уйти без него, и тем самым дать ему время побыть одному — признание Паши было довольно шокирующим для Жени. Но через пару мгновений двадцатый сам, без помощи других, отмер и с задумчивым выражением на лице, опустив нос к полу, двинулся за пятьдесят седьмым. Он не особо смотрел, куда идёт, поэтому не стало неожиданностью, что он врезался в кого-то. Этим кем-то, к счастью или сожалению, оказался Костя, за которым двадцатый как раз и направился. Мало того, что Женя врезался в его спину, пошатнув его стоящее положение, так он и в это же время нечаянно наступил на ногу пятьдесят седьмому. Тот, как ни пытался, не мог сохранить равновесие, поэтому начал заваливаться вперед, надеясь на удачное приземление. Всё же он не кошка, чтобы без происшествий падать на все четыре лапы. Однако на удивление земля не близилась, что означало, что его кто-то быстро поддержал. Костя всеми правдами и неправдами молился, чтобы это была Вера, но он знал, что сейчас она разговаривала с Фирдаус, осторожно поддерживая её под спину, поэтому не среагировала бы так быстро, как это было сейчас; с другой же стороны от него стоял другой человек, которому ничего не мешало поддержать его. Вопреки этому Костя продолжал молиться, чтобы это был не Лёня, но правда была очевидна, как стёклышко: его, придерживая одной рукой и не зная куда деть другую, старательно опекал Лёня, помогая выровняться. — Костя, слушай, ты такой легкий. Сколько ты ве… — Нет! Не важно! Нисколько! То есть, нормально я вешу! — сам от себя такого не ожидая, Костя перебил Лёню и, будто ошпарившись, полетел в сторону Жени. — Извини, если сильно задел, — начал оправдываться двадцатый, пытаясь успокоить Костю, который вёл себя, будто бешеный. А потом Женя, вдруг, посмотрев в его глаза, понял что-то, остановил попытки успокоить пятьдесят седьмого и лишь безропотно позволил ему трясти себя за плечи. — ТЫ ШУТИШЬ? — закричал Костя, уже не в силах услышать себя и контролировать то, что идёт из его рта. — ИЗВИНИ, ЧТО ЗАДЕЛ? ТВОЮ МАТЬ, ЖЕНЯ! ТВОЯ СРАНАЯ СЕГОДНЯШНЯЯ УДАЧА ЗАДЕЛА И МЕНЯ, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ! КАК ТЫ ВОССТАНОВИШЬ МНЕ ЭТО, А? А? А?