Под обстоятельствами

Однажды, в один прекрасный день, людям, сидящим в ожидании чуда, пришла радостная новость: в королевстве Стасии, королева Мария, ожидавшая с дня на день рождения своего ребенка, наконец дождалась. Король Кассиан, мягкий и практически безиницативный по своей натуре, очень радовался рождению первого ребенка: он уже решил, что не важно, мальчик будет или девочка, и каково будет состояние ребенка — он отдаст своей кровинушке всю любовь и заботу, чтобы вырастить из него или неё лучшего правителя этой страны. Произошло чудо: у счастливой королевы родилась здоровая девчонка. Немного погодя, король узнал пренеприятнейшую для себя новость, потому что к этому он совершенно не готов: королева родила второго ребёнка. Не понимая, куда ему девать второе чадо, на которое он не делал никаких планов, Кассиан, в недоумении, пришёл к радостной жене. Марию в этот самый момент не волновало предназначение своих детей — она смотрела на них с любовью и не отпускала ни на одну минуту. Король Кассиан, так же как и вошёл в комнату, сразу вышел из неё; не понимая себя от волнения, он написал речь к народу и в том же шоковом состоянии вышел на улицу. Не советовавшись ни с кем из своих подчинённых и не разговаривая с советниками, он вышел на площадь, на которой собралось множество людей, ждавших объявления после возникших слухов, и зачитал по бумажке несколько написанных им слов. Он подтвердил слухи, сказав, что родилась девочка, а так же объявил, что страна, которой он правит, ранее называемая около ста лет «Стасией», теперь переименовывается в «Мерию». Новость повергла народ в шок: поползли недовольные возгласы, превращавшиеся в балаган: кому-то не нравилось новое название в стране, где они провели всю жизнь и уже знали как Стасию, но большинство посчитали, что король, который так широко и щедро участвует в жизни народа достоин многого, поэтому либо сделали вид, что им понравилось название, либо действительно полюбили его, но огромная толпа захлопала в ладоши, и под громкий стук ладоней друг о друга король удалился. Придя в себя, он наконец смог явиться к королеве, что сейчас отдыхала, и сел рядом с ней, обдумывая свою судьбу и судьбу детей. На следующий день Кассиан, в крайне неприятном расположении духа, после такого же крайне неприятного разговора в Марией, во время которого та устроила большую истерику, направился посмотреть на детей. Королева понимала все причины, почему должно произойти то, о чём говорил король, отлично понимала, чем грозит рождение двойняшек для того, кому не повезло родиться на пару минут позднее, понимала, но головой, а не сердцем. Злому и раздосадованному Кассиану показали, где именно положили детей, давая тем самым отдохнуть недавно создавшей жизнь королеве, и он пошёл напрямик именно в ту комнату. Перед входом его ни о чём не предупредили и не сказали, но он и так понял по взглядам, что что-то не так. Ждать ему долго не пришлось: войдя в комнату, он всё увидел своими глазами — прекрасное и милое «первое чадо», имя которому он уже выбрал и обсудил с королевой, поэтому на маленьком запястье, вместе с временем рождения было написано «фирдаус», и не слишком радующее внимание «второе чадо», имя которому еще не было придумано даже издалека. Посмотрев на своего второго ребенка, Кассиан немного поморщился, думая, от кого ребенку короля могли достаться такие не привлекательные гены. Он знал, что дети были разнояйцевыми близнецами, иначе — двойняшками, а следовательно не копировали друг друга, но тут король, всегда мирный по натуре, испугался своего ребенка и подумал, что на второго «природа решила не тратиться». Первым делом Кассиан заключил, что перед ним эльф, самый настоящий, и это не его ребёнок и вообще кто это остро-ушастое чудовище. Король Кассиан, определяющий красоту по любым маленьким факторам, был разочарован ушами малыша, даже если внешне он был не так уродлив, как король уже себе напридумывал. Но ему уже это было не важно: он вышел из комнаты, и, даже не интересуясь полом своего второго ребёнка, пошёл свой кабинет, писать очередную бесполезную бумажку. Всё жк, как бы бумажка не была бесполезна, но она решила всю будущую судьбу ребёнка — ну, или хотя бы то, что должна была, а дальше уже как поплыло, так и поплыло. По ней, второй ребенок, чье имя Кассиан сформировал из рандомных букв — «Гутгин», становился, в недалёком будущем, телохранителем будущей королевы, не получая шанса на трон, но получая заботу от королевского дворца. Так издавна относились ко вторым нежелательным детям, хотя и заботились лучше, чем о Гутгине, всё же помня, что они — королевское чадо. Королевский дворец не подразумевал «высшую инстанцию», а именно — королеву, так что Гутгин воспитывался вторыми, третьими и четвертыми руками. В то время, когда принцессе Фирдаус исполнился уже год, королева, как говорилось в народе «от глупой чахотки и высокой грусти» умерла, в невозможности воспитать своего родного ребёнка. После смерти королевы, будто река с огромным течением, потекли разные многообразные люди, молящие о чём-то короля. Поток продолжался не месяц, не два и даже не год, а целых три года. Такой поток людской толпы вызывался самыми разнообразными слухами и просьбами: в один год урожай не дал ожидаемых плодов, второй год — многочисленность бездомных, обворовывающих дома, на третий год вообще эпидемия была. Один король все эти вопросы решать не мог, помощников не хватало, а дополнительных рук взять было неоткуда — выслушать нужно много, участвовать в жизни своего народа требовалось активно, а королевы уже не было. Первый год он кое-как справлялся, но так не могло идти дальше — и король, считая это самым правильным и естественным решением, отсылал людей с менее важными просьбами к Гутгина. Гутгина два года, обычный ребёнок в таком возрасте даже говорить ещё нормально не может, и выполнять чьи-то проблемы — подавно, но рядом с ним взрослые люди, которые «помогают» ему, решая все вопросы, преимущественно, сами. Однако процедура ежедневная, и занимает много сил, и Гутгин, не слишком обделённый умом, начинает впитывать, как губка, информацию, а так же обрабатывать её, постепенно замораживаясь и становясь ледяным. Именно таким его увидела Фирдаус в четыре года — ни с кем не общающимся, замкнутым, неприступным и пытающимся скрыться как можно дальше, к тому же, что она не могла знать — выслушивающим просьбы народа. Коленопреклонные, слёзные мольбы, иногда не долетающие до ушей взрослых — но определенно оставляющие определенный след в душе немноговозрастного ребёнка. Так продолжалось два года — пока Гутгину не исполнилось четыре, и тогда король сделал самый ужасный поступок за всю свою жизнь (как он сам думал впоследствии), а именно — отправил Гутгина на обучение доверенным людям. Кассиан не очень хотел интересоваться обучением своего ребенка, о котором он не заботился до этого, поэтому даже не вспоминал о нем какое-то время — но потом, когда понял, какую ошибку он совершил, было слишком поздно. Доверенные люди пропали, не оставив ни следа, и на протяжении девяти лет король ни слуху ни духу не получал о существовании Гутгина. Иногда Кассиан ловил себя на мысли, как его грызет совесть, ведь он даже не интересовался тем, как обращаться к своему чаду. Когда однажды она рассказал о существовании брата Фирдаус, он именно назвал его «братом», а потому и Ее Высочество решили, что ее двойняшка — мальчик, к которому нельзя приближаться. И тем, что «между ног» у Гутгина не интересовался никто. Никто так и не узнал, что Гутгин на самом деле был девушкой. Фирдаус, Вера и Эллиана, которую посвятили немного во всю ту тему с «братом», сидели за столом и явно не знали, с чего начать разговор. Вера уже успокоилась и сидела, выпрямив спину, но в смятении не смотря ни на одну из сидящих рядом с ней девушек; Фирдаус согнулась практически вдвое и чувствовала смущение и неловкость, теребя всё время пальцы; Эллиана пыталась понять, что чувствуют обе стороны. Фирдаус выдохнула и попыталась что-то сказать, но потом поняла, что для того, чтобы что-то сказать, нужно воздух вдохнуть, поэтому сделала это и тихим голосом начала разговор. — Так ты… — Видимо, — ответила Вера, не видя смысла для продолжения мучений Фирдаус, которая всеми силами пыталась выдавить из себя слова, и получила благодарный взгляд будущей королевы, — не то чтобы я сама знала, что происходит. — Так ты всегда был… Была… Девушкой? Ей? — Да. С самого рождения. — И у тебя были такие же уши? — Наверное. — То есть ты не уверена? — Это дела минувших дней, — с неожиданным упрёком сказала Вера, прикрывая рукой глаза, выглядя вымученной. Фирдаус впервые видела такую эмоциональность своей слуги, а потому, от удивления, говорила больше, чем необходимо. — Даже если так, ты всё равно знала, кто ты, и не говорила мне? Смешно было наблюдать за тем, как я два года назад рассказывала о тебе всё это, сожалея о случившемся? — сквозь все слова Фирдаус сквозила легкая ирония вперемешку с раздражением. — Слушайте, Ваше Высочество, понимаете, в чём проблема… Когда вы назвали меня именем того «Гутгина», в этой ситуации, в этом месте и в это время, я думаю, Вы пробудили во мне те самые воспоминания, которые из меня спешили убрать мои инструктора, как я Вам рассказывала. Мне снились сны, да, и странные для меня сны, но я никогда не знала, что окажусь кем-то, кто будет связан с Вами. Я прошу прощения за доставленные неудобства, этого больше не повторится. Причина, по которой я ничего не рассказывала, заключается в том, что я сама ничего не помнила. — Подожди, — Фирдаус, пытаясь что-то понять, остановила Веру, которая с непривычной ей быстротой произносила слова, — ты правда та Вера, мой друг, которую я знаю? Или же ты… — Послушайте снова, Ваше Высочество, — Вера взяла в свои руки руки Фирдаус, на что та сперва поморщилась, но потом поняла, что это не прилично, поэтому смягчила черты лица и коротко взглянула на сто тринадцатую, — я, так же как и Вы, не понимаю, что происходит. Эта слуга, — она нечаянно назвала себя так, — обычная, ничем не примечательная особь, которой определенно не нужно интересоваться. Я совершенно не знаю, как Вы обо мне думаете. Вы чувствуете раздражение по отношению к Гутгину, и это нормально для Вас, а покуда я — это он, Вы испытываете тоже самое чувство и ко мне. Я получила воспоминания того человека и пытаюсь понять его, его ошибки, то, что он сделал и что сделали с ним. Я больше не та, кого Вы думали, что знаете, но сейчас я, пока что, и не Гутгин. Это правда, что Фирдаус, как бы не могла себя пересилить, раздражалась от одной мысли о Гутгине. Он представлялся ей обычным, несовершенным, даже уродливым, и как бы она не прогоняла все свои воспоминания и не убеждалась в обратном — её ощущения всё равно не менялись. Картина десятилетней давности сидела перед её лицом, и та разность миров, которую она видела в Гутгине, раздражала мысли и вызывала гнев. — Я… ничего не поняла, — честно ответила Фирдаус и слегка рассмеялась, — ты действительно настолько обычная, что становишься необычной, — тихо добавила она и глянула на заинтересованную Эллиану, поглаживающую черного кролика за ушком. — Что? — недоуменно сказала сто тринадцатая. — Нет, видимо, я неправильно сказала, Ваше Высочество… — Откуда здесь кролики? — не обращая внимание на её слова, произнесла Фирдаус. Вера слегка смутилась и взяла одного с пола, закрывая его рукой. — Они… Мои. Я их с собой взяла из Мерии. Они перепачкались в краске, видимо. — Но я не видела в ваших вещах кролика, — недоуменно произнесла Эллиана, продолжая тискать кролика, — и это же не краска, а чернила? Ты достала кроликов из картины. — Они там застряли, — теперь уже без тени смущения сказала Вера, ловля неверящие и недоуменные две пары взглядов. Сто тринадцатой стало смешно, но она не подала виду, — ладно, если хотите посчитать меня сумасшедшей, считайте, но вы сами меня вынудили. Это правда, что они мои, но я их не привозила специально. Я их создала. Точнее нарисовала. — Но они выглядят и чувствуются вполне реальными для рисунка. — Потому что теперь они не рисунок. — Ты серьёзно? Это же смешно, — сказала Фирдаус и, поняв, что именно этой реакции и ожидала Вера, улыбнулась себе, — ты правда это сделала? Может тогда покажешь ещё? — Ваше Высочество, я понимаю, что Вы мне не верите, но я не против показать это вам. Можете проверить всю комнату, если думаете, что я использую какой-то трюк. Я не иллюзионистка, не волшебница и не фокусница. Я просто слуга. Пока Элли и Фифи, пытаясь не смеяться с абсурдности ситуации, не торопясь проверяли комнату на наличие других животных, Вера поменяла дырявый холст на другой, более маленький, и поставила на мольберт. Она взяла кисть, окунула её в чернильницу и сделала много небрежных мазков, которые быстро сложились в довольно простую картину. Вера делала все быстро и точно, поэтому через три минуты на холсте появился полноценный скетч небольшого котёнка, с отличительными чертами, которые во время рисования «диктовали» Эллиана и Фирдаус. Они решили, что раз кошка чёрно-белая, то они сами решат, где будут чёрные пятна, чтобы проверить на «подлинность» этот магический трюк Веры. Та только спокойно вырисовывала линии и отмечала то, где её просили. — Всё. Отойдите, пожалуйста, — сказала Вера, кладя кисть и чернильницу на пол. — Ты снова испортишь картину? — спросила Фирдаус, думая, что сто тринадцатая опять засунет руки к мольберту, дырявя холст. Вера покачала головой и дотронулась до рисунка. — Нет, мне не нужен объем. Руки Веры скользнули по хвосту только нарисованной кошки и, будто захватив часть пространства, она потянула его на себя. Картина начала отклеиваться от холста, будто и не была нарисована только что, а была нарисована отдельно и прилеплена к холсту. Отклеивающийся рисунок, остановившись на середине туловища, внезапно задвигал задними лапами и будто пытался выбраться. Фирдаус и Эллиана отскочили от рисунка, с каждым движением Веры, направленным на оживление рисунка, отходя всё дальше и дальше в угол, они пятились назад, но не отрывали взгляда от творящегося безумия. Вера мягким взмахом руки оторвала чернильный рисунок от холста так, что в рисунке осталась одна кошачья голова. Абсолютно плоский рисунок в её руках двигался, пытаясь убрать пытливые руки с нежного хвоста и предпринимая попытки убежать. Вера тронула бок кота и сказала «тихо», и кот, подчинившись воле хозяина, позволил «вытащить» голову из рисунка. Вера развернулась к ошеломленным девушкам, что определенно боялись, но убегать не спешили, и показала им созданное чудо. Кошка в её руках села, а после легла, потираясь мордой о руки хозяйки и ластясь ко всему, чему могла. Сто тринадцатая осторожно подошла к испуганным девушкам и показала кошку, которая, будто дар, позволяла себя потрогать. Дрожащей рукой Элли дотронулась до живого рисунка и, почувствовав под рукой тепло и мягкость, вместо того, чтобы отпрыгнуть и умчаться в страхе, начала гладить кошку на руках Веры. Несмотря на то, что «животное» было полностью плоским, оно как будто и не было таковым — ощущения, которые получила Элли были такими, как если бы она потрогала настоящее животное. Спустя время девушки привыкли к животному и уже активно его гладили, приходя в себя из шока. — Ты серьезно умеешь делать такие вещи? — спросила у нее Фирдаус, всё еще не веря своим глазам. Вера кивнула. — И давно? — Во времена Гутгина тоже могла, — коротко ответила Вера, и Ее Высочество, сложив два и два, удивленно воскликнула. — Так тогда ты сделал… Это? Почему с портретом человека? Там же был отец, верно? — Наверное, захотелось друга, — насмехаясь над собой, ответила Вера. — Хороший друг, однако, — усмехнулась Элли, — как ты это делаешь? Мы сейчас спим? Видим иллюзию? Ты нас чем-то накачала? — Ваше Величество, извольте, — с извиняющейся улыбкой произнесла Вера, — я не иллюзионистка, это было уже сказано, и уж тем более я не буду давать Вам пить ничего странного и противоестественного. Этим у нас занимается Женя, — Эллиана не совсем поняла, что именно имела ввиду Вера, но Фирдаус ей кивнула с лицом «всё нормально, у нас так принято», поэтому королева лишь пожала плечами и продолжила слушать, — Вы сейчас не спите, можете убедиться, но быстрее будет просто поверить моим словам. Всё это происходит на самом деле. Вы меня попросили — я сделала, и не вижу проблем с тем, если Ваше Высочество посчитает меня обманщицей и выгонит. Для меня, как слуги, важно выполнение всего, что необходимо хозяйке. Поэтому говорите, что я сумасшедшая, и я пойду, тут окно рядом. Именно то, что я заслужила. — Стой стой стой, — снова остановила торопящуюся Веру Фирдаус, взяла за плечи и повернула к себе, — мы же тебе ещё ничего не сказали. Почему ты так торопишься? — Я не знаю, — вера отвернулась от внимательного взгляда королевы и смотрела себе в ноги, чуть обнимая себя рукой, — извините, Ваше Высочество, я просто… Сконфужена. Всё это с возвращением воспоминаний не даёт мне покоя. Что-то изнутри меня изменилось, как будто что-то вырывается оттуда, из глубины… Глубочайше прошу прощения. — Как это ощущается? — пытаясь смягчить ситуацию, поинтересовалась Элли. — Не знаю точно, — задумалась Вера, приложив палец к подбородку и посмотрев на потолок, — но это похоже на то, когда Костя себя ощущал в присутствии одного человека… Наверное, так ощущаются эмоции. — Ты и вправду удивительная, — смеясь, сказала Фирдаус, уже смирившись с тем, что то «спокойствие» Веры постепенно уходит, но, на удивление, не слишком расстраиваясь этому факту. — Что? Нет, я не… — попыталась снова отвертеться Вера, но уже понимала бесполезность потугов. Она чуть улыбнулась и пару раз хихикнула, пока Фирдаус и Эллиана, как дети, смеялись абсурдности ситуации.