Под обстоятельствами

Спустя неделю после приезда король, так и не сумев найти общий язык с Фридрихом, велел закладывать вещи и ехать домой. В этот раз всё сделали быстро, и уже через час прислуга спокойно закладывала последний чемодан Ее Высочества Фирдаус. Приехали на следующий день, примерно в час дня, и вместо того, чтобы потратить час или два на отдых, был отдан приказ сразу же по приезду раскладывать вещи. Фирдаус, которая вынашивала какой-то план уже неделю, даже особо не обратила внимание на то, что она приехала домой, быстро слезла с повозки, прошла вперёд, не мешая прислуге заниматься делами, и присела где-то в уголке от дороги, положив рядом с собой трость и не заходя в замок. Вера последовала за будущей королевой и осторожно подсела к ней, сохраняя молчание. — Как думаешь, — через несколько минут после молчаливых раздумий произнесла Фирдаус, отрываясь от рассматривания газона около ног, — как он отреагирует на тебя? — Вы имеете ввиду на то, что она — его дочь, на которую он никогда не обращал внимание и даже думал, что у нее причендал между ног, сдал её каким-то странным людям, а теперь чуть-чуть страдает от неизвестности местонахождения потенциального телохранителя Вашего Высочества? — язвительно сказал Костя, недавно подошедший и так же сидящий рядом. После того, как ему Верой была рассказана история прошлого, которую она вспомнила, он сохранял в своём сердце какую-то пассивную агрессию к королю, и сейчас он впервые за неделю позволил себе сказать такие слова. Фирдаус на удивление не стала защищать отца, а лишь улыбнулась и хлопнула по макушке пятьдесят седьмого. — Ну ты же знаешь, что я тоже не особо жалую Гутгина, — на сказанное Костя фыркнул и отвернулся, не считая нужным комментировать, — а вообще да, я уже неделю об этом думаю. Я же могу рассказать? — Как пожелает Ваше Высочество, — ответила Вера, к которой были обращены последние слова. Через пару секунд её передёрнуло, и она глянула на Костю, сидящего рядом, а затем перевела глаза туда, где стоял двадцатый. Он, видимо, решил, что для охраны хватит и двух, поэтому сейчас потягивался (ему удалось поспать пару часов в пути, потому ближайшее время он мог этим не заниматься) и осматривался по сторонам. Ударившее Веру чувство, из-за которого её как раз и передёрнуло, было настолько сильным, что у неё даже разболелась голова. Сейчас, когда сто тринадцатой вернулись воспоминания о прошлом, ей стало легче воспроизводить эмоции, и вместе с этим, как побочное действие, ей стало намного легче их испытывать. Возможно это было не побочное действие, а наоборот, результат внутренней «тренировки» Веры, потому что Гутгин, как таковой, тоже нормально не владел эмоциями и внутренними демонами. Поэтому сейчас то чувство, которое с гулом отдавалось у сто тринадцатой в голове, она могла без затруднений назвать «предвкушением». — Я конечно понимаю, что тебе не терпится встретиться с Лёней, но пожалуйста, убавь звук, по голове бьёт невыносимо, — сказала Вера, тыкая Костю в плечо и обращая его внимание на себя. — Упс, — с веселой улыбкой произнес Костя, и Веру перестало бить по голове переполняющими её эмоциями. — Так ты… Сейчас кто? — перебила фирдаус Веру, которая хотела что-то сказать, и вместе с тем заставила её задуматься. — Ваше Высочество, это не важно, я думаю, — после пары моментов молчания грустно произнесла сто тринадцатая, — сейчас я лишь обычная слуга, но, если Вам так интересно, но называйте меня так же, как и до этого. С тем «Гутгином» которого Вы видели десять или одиннадцать лет назад я сейчас имею мало общего. Да, это конечно я, но я бы сказала, что он лишь часть моей жизни. Как период моего существования. — Хорошо, — радостно произнесла Фирдаус, поставила перед собой трость, опёрлась на неё и поднялась на ноги, — тогда сегодня объясняюсь с отцом. Возражения? — Никак нет, — расслабленно отвечала Вера и с присущей ей точностью движений поднялась на ноги. Двадцатый, оставив работу Косте и Вере, практически сразу по приезду отправился во дворец. Обычный слуга не смог бы так просто «уйти» от работы, но Женя имел небольшое преимущество перед остальной прислугой, поэтому, предварительно договорившись с её высочеством, а так же сообщив свои намерения сто тринадцатой и пятьдесят седьмому, он явился в замок раньше всех и пошёл в отличное от своего проживания место. Впрочем, это место считалось для Жени «вторым домом», и, хотя сам он так его никогда не называл, все знали где его можно найти, если он не в своей комнате. Зайдя в яркую кухонную комнату, Женя первым делом поздоровался с присутствующими там людьми и, не дожидаясь ответа от испуганных таким вниманием поваров, попросился в заднюю комнату. Кухня, как это и должно быть у королевского дворца, являлась одной из самых больших комнат. Конкуренцию ей составляли только большой зал, что, по сути, не являлся как таковой комнатой, столовая, где удовлетворяла свои потребности в еде прислуга, конференц-зал, что по определению должен быть большим, и королевские покои. Кухню составляли собственно само помещение, где готовилась еда, вторая кухонная комната, которую от первой отделяла лишь арочка без двери, где хранились столовые приборы, кастрюли, горшочки, тарелки и так далее, а так же вечно открытый склад с припасами. Женя как раз прошел первую и вторую кухонные комнаты, и теперь подошёл к складу, однако вместо того, чтобы войти туда, как он делал это всегда, он повернулся и, как было уже сказано, попросил позволения зайти. Шокированные внезапной переменой высокомерного Жени люди сначала ничего не могли сказать, но после увидев, как двадцатый терпеливо ждёт разрешения, со смешанными чувствами позволили ему зайти. Женя со счастливой улыбкой поклонился и, скрывая за улыбкой глубоко внутри сидящее неуважение, скрылся в дверях склада. Через пару минут он вышел, придерживая под мышкой коробку с продуктами, двинулся в сторону первой кухонной комнаты. Остальные люди расступились, думая, что он выйдет с коробкой, однако двадцатый и не думал уходить. Он поставил коробку на один из столов и начал выкладывать оттуда продукты. Их было немного, и некоторые даже изначально не поняли, зачем он взял коробку. Тем, что Женя вытащил, были одни фрукты и ягоды — яблоки, апельсины, вишня, смородина, и даже арбуз. Прежде, чем кто-то что-то понял, Женя быстро нарезал фрукты, взял откуда-то соковыжималку, поиздевался над продуктами, а выжатый сок слил в одну колбу. «Поколдовав» над ней ещё немного, кристально чистую красную смесь он разлил по стаканам, один из которых был чуть больше, чем остальные. — Пожалуйста, попробуйте, — сказал Женя и подвинул шесть стаканов с напитком испуганным людям, а стакан побольше взял в руки сам. Повара, находящиеся там, сперва осмотрелись по сторонам, думая, им ли это было сказано, и поняв, что никого тут больше нет кроме их шести, недоуменно посмотрели на Женю. Их удивление понять не сложно: единственный раз, когда им позволили попробовать еду Жени был одним из первых дней его пребывания здесь, и это было блюдо, а не напиток. Впрочем это и не важно, когда оно было простым, но божественно вкусным. Однако следующие два года Женя не позволял дотрагиваться до своих блюд, мало того, он ещё и не обращал внимание на присутствующих тут людей, и, докуче, он готовил всё своё во второй кухонной комнате. Однако сейчас он сам предложил попробовать то, что он приготовил, и это вызвало кучу недоумения со стороны поваров. Подумав какое-то время, они, произнеся все как один в голове фразу «с богом» громко выдохнули и, схватив стаканы, поднесли их ко рту. Сегодняшний день был на удивление жаркий, поэтому холодный и вкусный напиток, хлынувший в горло людям был именно тем, что вызвало кучу возгласов одобрения, облегчения и благословения. Женя, отчасти довольный такой реакцией, поклонился и вышел, слыша за спиной возгласы благодарности. Впервые за всё это время он искренне счастливо улыбнулся, ловя себя на мысли, что получать «спасибо» от маленьких людей тоже приятно. Женя, аккуратно неся в руках стакан с напитком, направился прямиком в отдалённую часть замка. Там он столкнулся с охраной и они, только заметив его издалека, отошли в стороны, пропуская двадцатого. Тот кивнул обоим охранникам головой и прошмыгнул в огромную дверь. Она, как и привычно, закрылась за ним, и Женя оказался в темном и сыром помещении, которому до полной картины не хватало бегающих крыс, паутин на каждом шагу и тараканов в углах. Он оказался прямо в темнице — и сейчас, игнорируя и сырость, и грязность этого помещения направился к самой дальней тюремной камере. Проходя мимо каждой новой железной клетки, Женя не смотрел внутрь, но чувствовал лёгкий запах гниения плоти, хоть и тюрьма, чаще всего, сразу избавлялась от всего, что могло издавать гнусные запахи. Она была оформлена как та самая противная тюрьма, попасть в которую было хуже, чем упасть с восьмого этажа. Это было придумано и сделано королем, чтобы преступники сто раз подумали, прежде чем совершать свои уродливые деяния. Двадцатый особо не обращал ни на что внимание: он, прикрывая сверху стакан, будто защищая его от всех запахов, двигался к концу коридора. Дойдя то пункта назначения, он повернулся налево, поставил стакан на пол, подвинул его прямо в тюремную камеру и сел на колени, уперев руки в ноги и закрыв глаза. — А ты слышал, что в Китае люди не любят стоять на коленях перед другими людьми, потому что считают, что у них под ногами — золото, и это сделает их бедняками и лишит удачи. — Ты это только что выдумал? — раздался голос из-за решетки, и в темноте комнаты появились очертания человеческого тела, лежащего на кровати и повернутого лицом и животом к стене. — Жаль, что меня это не впечатлило. — Нет, — мягко ответил двадцатый, не обращая внимание на жестокий тон собеседника, — я это вычитал в одной книге. Не уверен конечно, что там говорилось именно так, но думаю суть я передал. — Не интересно, — проворчал этот человек, но медленно встал с кровати и так же медленно начал подходить к двадцатому, — ты решил меня споить? Опять твоя чудотворная магия? — Нет, правда. В этот раз обычный сок. Может, только немного согревающий, а то у тебя здесь как в морозильной камере. — Уж извините за такое обслуживание, — проворчал собеседник и начал бубнить себе под нос, — мне здесь только твоего общества и не хватает. — Ну вот, видишь, и я пришел! — радостно воскликнул Женя, не пытаясь даже понять очевидный сарказм. — Как ты мне советовал, я начал с общения с другими. — Я тебе не советовал, а сказал, чтобы ты отстал. Но всё же, поинтересуюсь. Как успехи? — Сложно. Паразитов в теле легко заработать, сложнее найти и очень трудно вывести. Я честно пытаюсь смотреть на них нормально, но выходит иногда не очень. — Ты просто избалованный тупица. — Не собираюсь отрицать. — И зачем ты тогда приходишь постоянно ко мне, приносишь свои самодельные штучки, — в это время Паша отпил из стакана жидкость и незаметно улыбнулся, сразу же подавив улыбку, — от которых я не могу отказаться, потому что меня здесь недокармливают, а ещё потому, что эти твои штуки чудотворно действуют? Ты идиот? Скажи мне пожалуйста. Ещё и прошлую неделю, пока тебя, видимо, во дворце не было, подсылал своих людей каких-то… — Я… не идиот. Только если немного, — пытаясь бороться за свою гордость, тихо ответил Женя, — я просто… Хочу понять людей. — Говоришь так, будто сам не человек. — Не совсем, на самом деле. — Что ты имеешь ввиду? — Не важно, — отмахнулся Женя, — пожалуйста, расскажи мне о себе. — О чём тебе рассказывать? Я тебя ненавижу, вот всё, что тебе нужно знать обо мне. — Только меня? — Ты шутишь? Я ненавижу тебя больше своей жизни. — Твоя жизнь настолько плоха? — Ты достал со своими вопросами. Когда ты от меня отвяжешься? Ещё и смеешься над моей жизнью. Уважения, побольше уважения. — Тогда дай мне причину, чтобы уважать твою жизнь. Пожалуйста, это очень важно, — Женя дотронулся двумя руками впереди колен и склонил голову, опираясь лбом о сырой и грязный пол, — пожалуйста. — Опять та же балалайка? Подними голову и не позорься. Даже если ты тут умрёшь, меня это не волнует. Ты высокомерная сволочь и не поменяешься. За это я тебя и ненавижу. Тебя, и больше никого. — Совсем никого? Тогда я продолжу сидеть здесь и умру от холода. Через несколько дней, правда, но тут просто нужно подождать. — Ты псих, что ли? А как же твои драгоценные королевские дела? — Там и без меня справятся. Если нужно будет, поставят к Её Высочеству еще охранников. — Ты достал, слушай. Ладно, я расскажу тебе своё прошлое, тебя это устроит? Хотя я всё ещё не понимаю, почему ты избрал именно меня. — Я хочу измениться и буду очень благодарен, если ты мне поможешь в этом, — Женя поднял голову с пола и сияющими глазами смотрел на Пашу, который лишь закатил глаза и, сложив ноги в позе бабочки, сел на пол и так же сложил руки на груди. — Ты дурак. На тебя оскорблений не хватает, серьезно. Жаль я языками не владею, чтобы назвать тебя как-нибудь по-ихнему. — Ты мог бы назвать меня более грубыми словами, например сволочью, мразью или ублюдком. — Кстати насчёт первого ты не ошибся, спасибо за совет. Насчет остальных… Я не настолько низок, чтобы оскорблять людей подобными словами. Всё-таки это грубо. — Так ты, оказывается, добрый и милый человек. — Завались. Я не уверен, что тут можно ответить, конечно всё, но возможно. Либо я слишком хорошо воспитан для тебя. А может быть меня наоборот недовоспитали, поэтому значение некоторых слов я так всё ещё и не понимаю… И оскорблений в том числе. Паша, что сидел за решеткой, задумался на пару минут, видимо думая, что сказать, и Женя терпеливо сидел и дожидался рассказа. Двадцатый и сам не совсем понимал, почему его так интересовало прошлое человека, который хотел его подставить, но он чувствовал, что кроме того, что некоторые слова Жене не давали покоя, в Паше содержалось что-то, что, возможно, помогло бы Жене понять себя. Или, может быть, он просто надумал это всё. Впрочем, что бы не являлось причиной, Женя чувствовал, что ему нужно докопаться до всего, до чего сможет, а после, если результат не удовлетворит, то можно со спокойной душой копать в другом направлении. — Так, — сказал через некоторое время Паша, закрывая глаза, собираясь с мыслями и снова их открывая, — понимаешь, я очень любил своего отца. У меня не было другого, понятно же, да, но я не испытывал подобных чувств к матери. Мой отец был знаешь, очень умным и добрым. Я слышал, что не у всех такие отцы, поэтому, наверное, мне очень сильно повезло в этом плане. После работы он всегда проводил много времени со мной, игнорируя свою усталость. Я его за это очень уважал. По правде говоря, я само его лицо помню очень смутно, потому что, как ты понимаешь, я был взят с помойки, если, наверное, так можно сказать, и, соответственно, мой отец уже умер. Прошло довольно много времени с его смерти, и хоть я не так отчётливо помню его лицо, а помню то чувство, которое он мне дарил своим присутствием. Наверное что-то типа восхищения, по-другому моего словарного запаса не хватит его описать. — А что насчёт матери? — спросил Женя, прерывая рассказ Паши. — Не перебивай меня! Когда закончу, тогда и будешь задавать вопросы. Мать для меня и отца, наверное, тоже, была обузой. Она была, знаешь, чем-то типа пассивного наблюдателя, если бы я еще знал, что это значит. Но думаю, для ситуации подходит, так что оставлю так. Она не принимала участия в домашних делах, по своему желанию не приходила ко мне, будто не обращала внимание, и всё, чем она занималась, была уборка и мытьё посуды. И какие-то дикие разговоры, которыми она иногда делилась со мной. Чаще, конечно, после смерти отца, потому что я не мог так просто её оставить и она, понимая что я рядом, начинала рассказывать что-то всегда глупое. У нас дома даже еду готовил папа. Понимаешь, бывает, приходишь с гулянки с самим собой, а дома так приятно пахнет… Иногда даже печеньем, а бывало и пирогом с яблочком… Понимаешь? Понимаешь? — Нет, — честно ответил Женя, понимая, что если бы Паша сидел рядом, то начал бы его трясти, поэтому двадцатый еле удержал себя от того чтобы отодвинуться от тюремной камеры. — Что, правда не понимаешь? — недоуменно спросил Паша. — Совсем. Всё, что было до того, как я попал туда, где у меня уже не было родителей, я не помню. Поэтому могу представить, но не могу понять. Но вообще-то, рассказываешь здесь ты. Продолжай. — Ну, ничего на твоё вот это вот всё сказать не могу, да и не буду. В общем, с папой мы жили счастливо, а мать была как бы отдельно. Считай, что вообще не было. Один случай испортил всё мое счастье, и всё из-за того… уродца… Мы тогда с папой шли с рыбалки, через лес, и чтобы не заблудиться, нашей точкой «контроля» за передвижением был один-единственный дом в лесу. Он знаешь, был будто абстр… астроб… абстрогр… Короче, будто был отдельно от того мира, где жили все остальные люди, в том числе и мы с отцом. Мы знали, что там жили люди, но когда мы проходили мимо, то никого не услышали, даже когда окликнули поздороваться. Тогда меня посетило не очень хорошее предчувствие, но мне было всего лишь восемь, вроде, поэтому мы пошли дальше. Теперь думая об этом, я понимаю, что мы должны были пойти другой дорогой. На сантиметр вправо или влево — уже другой путь, но мы пошли туда, куда пошли. В общем, пройдя шагов, наверное, сто от этого дома, мы услышали шорох где-то впереди, а дальше произошло так много всего… Бам, бабах, тудун, пуф — папа, который шёл впереди меня, падает с пулей в груди, а я, в панике, сначала смотрю туда, откуда пуля прилетела — и там три человека, мужчина и два ребенка, одному примерно четыре, а другая побольше. Я краем глаза их зацепил, а потом услышал чей-то крик и снова пару выстрелов. Ты же понимаешь, что они отдельно от мира? Их никто не слышал, да и впринципе все знали, что люди тут поселились для охоты. Я потом, испуганный к папе подбежал, а он и не жил уже. Хотя бы умер быстро и не мучался, на самом деле… — Извини, что тебе приходится это вспоминать, — Женя почувствовал укол совести из-за того, что буквально заставил человека рассказывать такую страшную историю. — Я уже всё продумал и передумал вдоль и поперёк, понимаешь. Мне больше не больно от этого, слишком много времени уже прошло. В общем, я не знаю, куда бежать, что делать, так вроде и грохнулся прямо там в обморок. Пока падал, помню, увидел, как четырёхлетний мальчик с такими же глупыми ушами, как у тебя, сидел и сжимал голову. Может он плакал, может, смеялся, но это в памяти у меня не отложилось, потому что видел я размытую картинку. Когда проснулся, никого уже не было — ни тела папы, ни мальчика, а я всё там же лежал, но уже вроде как куртка какая-то на мне была. Так я её бросил и побежал искать папу. Я там вообще запутался, еле к жилым домам вышел. Пришел к матери, а сказать ничего не могу. Так она сама ещё и не спрашивала. Молчал я, наверное около десяти дней, и всё не мог понять, что произошло. Потом вдруг осенило, а матушка как раз внезапно, будто почувствовала это, начала рассказывать свои истории. Какие-то рассказывала ей соседка, что-то она придумывала сама, наверное. Я когда рассказал ей, что произошло, не в силах уже это сдерживать в себе, она просто покачала головой и погладила меня по спине. После этого я больше никому не рассказывал об отце. Дорожил памятью о нем, как будто если бы рассказал кому-то кроме матери, всё бы хорошее о нем испарилось. Мы с матушкой скоро свалили с той квартиры, потому что денег не было платить за неё. В том доме в лесу, кстати, больше никого не было. Насколько я помню, его вообще сносили. Так вот, следующие два года я впитывал «улицу» и то, как там нужно выживать. Мать мне приходилось чуть ли не на руках тащить, она сама не могла идти. — Почему? — Я тебе медик, чтобы знать причину? Просто отказывалась, а когда я ее пытался на ноги поставить, она не стояла. Мне приходилось её таскать с собой в тележке и кормить с ложечки. Я уже был на полпути, чтобы бросить ее, но она как будто и это почувствовала и умерла прямо в этой штуке. Я даже похоронить ее нормально не смог, беспризорник же, А тогда и по совместительству сирота. Детские дома я тогда в глаза не знал, поэтому приходилось выживать на помойках. Мне супер повезло, что за все три года, что я провёл на улице, меня ни разу не избили. Хочешь жить — умей вертеться, поэтому мне приходилось что-то придумывать постоянно, чтобы не сгнить прямо там. Когда живёшь на улице, главное правило — кто успел, того и тапки… — А такие волосы у тебя с рождения, получается? — Вот эти цвета свёклы? Неа. Я же сказал, что меня ни разу не поймали и не побили? Так вот, это не правда, забираю слова обратно. Побить меня, конечно, не побили, но поиздевались знатно. Я не хотел обманывать, просто забыл. Как раз под конец третьего года моего бродяж… ни… чества, меня какой-то ушлепок за шиворот схватил и затащил в здание какое-то. Я пока по сторонам смотрел, меня ведром красной жидкости окатили. Знаешь, эти шутники, когда ты десять лет назад у них палочку своровал, они вернутся и пиши пропало. Я рот сразу закрыл, так что не попробовал этой штуки, но чёт по запаху учуял, что меня кровью полили. Это такое развлечение тогда появилось, знаешь — берут животных бездомных, которые уже на ногах еле держатся, типа избавляют их от мучений, пускают кровь и собирают её в ведёрко. Потом берут одного человека, который им больше всего понравился или не понравился и выливают на него ведро этой «свежей» крови. — Ужасное занятие… — И не говори. Но на улице приходится развлекать себя самим, поэтому с чёрствостью характера у некоторых приходит и апатия к такому роду убийствам, из-за чего совесть этих людей не гложет, им нормально. Меня облили, я испугался, и прежде чем успел что-то сообразить, проказники уже смылись с места преступления. Мыться негде, и я около месяца, пока меня не поймали и не запихнули в приют, жил с этой жижей на голове. Она впиталась в корни волос, да и в сами волосы, поэтому они у меня стали такими. Они не отмываются, как я не пытался. — Но обычно же кровь смывается после нескольких ванн, разве нет? — Должна вообще-то, но не смылась. Что мне ещё прикажешь делать? Хожу вот так. Тем более в приюте, где я оказался, всё было так загажено, что я и сам удивился, как мне удалось помыться. Ты может и учился нормально, а там, где был я, оказывались такие же уличные отбросы, как я. Максимум, чему меня там могли научить, это говорить больше, чем обычно я говорил. — Как говорил один умный вымышленный человек — саморазвитие помогает не заблудиться в невежестве. — Невежество не всегда при… суще лишь неразвитым. Передо мной сидит как раз пример невежественного развитого человека. — Я не человек. — Опять завёл свою шарманку. Почему ты всегда отрицаешь очевидное? Кто же ты ещё, кроме человека? Ну, а потом, понимаешь ли, я пару раз сбегал, меня ловили, и в последний мой побег меня поймал твой обожаемый король. И вот меня привели сюда и дали немного одежды. Тут хоть понемногу они начали терять свой цвет. Видишь? — Вроде как на один тон стали чернее, чем раньше. — Ну, так хотя бы. Волосы у меня растут очень медленно, так что пока дождешься, как они вырастут — состаришься. — Если обрезать волосы, они быстрее вырастут. — Ты шутишь? Это миф, мне мама и об этом рассказывала. Правда знаешь, все эти её истории я уже знал. Она несколько раз рассказывала одни и те же истории… Я тут подумал, может у неё этот, как его… На а… — Болезнь Альцгеймера? — Да! Единственное, что я знаю. Правда откуда… Ой, вспомнил кажись, ведь папа рассказывал, точно он… — после этих слов Паша, сохранявший до этого отстранённое и холодное выражение лица, внезапно заплакал. Это было настолько неожиданно, что Женя, внимательно слушавший рассказ, растерялся и по привычке начал осматриваться по сторонам в поисках платка. Никакой тряпки вокруг не оказалось, поэтому двадцатый собирался оторвать кусок своей одежды, но прежде, чем он успел это сделать, Женя уловил отрицательные движения от Паши и решил, что ему не нужно. Заключенный сидел в позе лотоса и ронял огромное количество слёз. Казалось, что он выплакивал всю жидкость, что накопилась у него за целую жизнь. Его лицо всё покраснело, а сам он, как ни странно, улыбался. В следующие мгновения он начал вытирать глаза ладонями, предплечьями, плечами и всем, из чего состояли его руки, но кожа вокруг глаз начинала сохнуть от такого интенсивного трения, а ожидаемый результат никак не наступал. Напротив, слёзы шли всё интенсивнее, поэтому, бросив попытки вытереть их, Паша сел около стены, согнул ноги и уткнулся в них лицом. вскоре из его камеры послышались рыдания, а с лица Паши была полностью стёрта улыбка. Он ревел настолько сильно и громко, что люди в других камерах удивлённо и медленно вставали и смотрели в сторону, откуда шёл звук, не в силах выглянуть из-за решётки. Такие громкие приступы были не частыми, больше потому, что люди, сидящие в камерах были на удивление гордыми, и не позволяли никому слышать ни шороха от них. Конечно, ещё играл фактор того, что людей, сидящих в тюремных камерах было достаточно мало, чтобы в самой тюрьме сохранялась звенящая тишина. Женя не знал, что ему делать, поэтому он просто продолжал сидеть на коленях и заинтересованно, но вместе с тем и испытывая неловкость смотреть на Пашу. Двадцатый никогда не видел такой истерики, потому сам еле удерживался от того, чтобы не уподобиться заключенному и не начать реветь так же сильно. Женя поблагодарил всех богов и демонов за то, что у него хорошо развитая выдержка и лишь продолжал наблюдать за Пашей. Наконец тот успокоился и вернулся на прежнее место, однако его слёзы не остановились, и он продолжал говорить, глотая и сопли, и оба ручья слёз. — Извини, я продумал и переплакал всё, что связано с папой, поэтому вот такие неожиданные приступы вспоминания выжимают из меня все соки. Он был очень добрым… Сраный Альцгеймер… — Прости, что мои вопросы вызвали в тебе такие эмоции. — Вот именно, проси прощения! — будто пытаясь сгладить то, что было только что, начал нападать Паша. — Я не должен показывать эмоции при других людях, а ты меня вывел! Возьми ответственность никому не рассказывать! — Прости, — снова искренне извинился Женя и прижал лоб к полу, — прости пожалуйста, прости, прости… — Встань, теперь мне немного неловко. — Хорошо. Можешь сказать название того места, где ты проживал? — внезапно перевел тему Женя. — Ода, — подхватил Паша, будто прыгнувший на ту же волну, что и двадцатый и совершенно не задумываясь о перепрыгнувшем разговоре, — насколько я помню по карте, где мне показали мой город и то, где я нахожусь сейчас, этот город… Или село… Находится недалеко отсюда. — Спасибо огромное за помощь. — Тебе зачем это? — Хочу посмотреть этот город… Ну или село… Своими глазами. — Ты идиот? Ты туда ехать собрался? Только из-за такой тупой причины? — Может это и тупо, но для меня это очень важно. Да и не только для меня, на самом деле. Хотя я уверен, что он туда не поедет даже под тремя пистолетами. — «Он»? Вы проводите время всегда втроём, на остальных ты плевал с высокой горы, поэтому ты, наверное, говоришь о Косте? — Грубо, я вообще-то измениться пытаюсь. А так да, я о нём. Всё же он был тем, кто выстрелил в твоего отца. Косвенно, конечно, но факт остаётся фактом. — Ты… Сейчас не шутишь? Это реально он? — спросил Паша, не совсем понимая, что имеет ввиду двадцатый, хоть это и было очевидно. — А ведь он и правда казался смутно знакомым… Я предполагал, что им был кто-то из вас, потому что такие уши — крайне не частое зрелище, но чтобы мои догадки оказались правдой… Откуда ты знаешь это? Почему уверен что это он? — Потому что Костя мне сам рассказывал это, очевидно. — Да ты смеешься… — на выдохе произнес Паша, а следующие слова прошептал, думая, что ничего не будет слышно. — А если я приглашу его сюда поболтать, он придет? — Никак нет, — отвечая на первый вопрос, сказал Женя, — а насчёт придёт-не придёт… Хоть Костя и грубоват и вспыльчив, но он сказал, что будет уважительно относиться к тем, кто связан с его прошлым. Мне попросить его придти? — Да… Нет… Да… — Паша не мог определиться, испытывая противоречивые чувства. — Всего на пару слов. — Конечно. Придётся оторвать его от Лёни, но он это переживёт. Спасибо за рассказ, и прости снова, — произнес Женя и снова глубоко поклонился. Он уже собирался встать с колен, но вдруг, что-то вспомнив, уселся обратно и удивлённо выдохнул, поймав удачное положение, — извини, ещё один вопрос сейчас я вспомнил. В первую нашу встречу у тебя были заострённые уши, такие же, как у меня, но сейчас их нет. Я уже какое-то время назад понял, что ты носил накладные, но зачем? — А, ты об этой фигне, — отстраненно сказал Паша и чуть почесал макушку, — я их своровал как-то в девять лет. Они мне напоминали об отце и об убийце, вот я и «приобрёл» их. Я носил их всегда в своём кармане, не знаю почему… Смотрел на них и успокаивался, воп… реки ситуации. Надел я их потому, что увидел такие странные уродливые уши у вас. Я подумал обмануть вас, напугать, может что ещё. Веру, я видел, напугал слегка, — хихикнул Паша и сразу убрал улыбку с лица. — Спасибо, — сказал Женя и, уже не имея никаких важных вопросов, осторожно поднялся и вышел из тюрьмы, прогоняя в голове состоявшийся разговор и направляясь в сторону «апартаментов» Фирдаус.