Под обстоятельствами

— «Матушка природа живёт в содружестве с человеком уже около двух миллионов лет. Начиная от эволюции, которая помогла людям развиться от обезьян, она также прилагала свою невидимую руку к жизни человека и поддерживала по мере возможностей. В какое-то время человек перестал ценить природу как божественную силу, возомнил себя верхом эволюции, поэтому и природа показала ему свою спину — перестала пособничать, вызывала неконтролируемые пандемии, вымирало множество людей. Но спустя время человек понял, что так дальше не пойдёт, поэтому он решил помириться с природой, что породила его. Люди стали относиться к природе бережнее, и природа ответила взаимностью. Она решила подарить подарок человеку — новый виток в эволюции, а потому в одной семье родился ребёнок, который больше не был человеком, а был следующей ступенью развития жизни. Родившийся ребенок обладал огромной способностью к росту, поэтому даже если с рождения ребенка могло пройти около трёх лет, он понимал всё на девять. В девять лет этот ребёнок понимал как на четырнадцать, а в четырнадцать — на двадцать. Отличали этого ребёнка от других лишь его заострённые уши. Как следующий в эволюции, ребенок мог владеть определённой «магической» силой, которая, впрочем, далека была от магии — это была обычная врожденная способность, как ходить или дышать. Этот новый вид делил эмоции и чувства, и каждый мог поделиться ими с другим своим сородичем…» Всё, моя сладкая. Время спать. Ребенок на руках матери лепетал что-то наподобие «нет» и крутил головой. Мама лишь грустно и замучено улыбнулась, уложила девочку на кровать и слабо погладила её по голове. — Да, зайка, да. Тогда, давай я продолжу. Возможно, будь ты постарше, ты бы спросила: «А что другие люди делали когда узнали?». А никто не узнал, потому что отец полностью скрыл существование этого ребёнка. Никто не знает, насколько был чудесный этот ребёнок. Это был мой ребёнок… — и мать заплакала последними слезами, склоняясь над ребёнком, который уже не слушал и ловил слёзы взрослой женщины своим лицом, не обращая на это ни малейшего внимания. «Даже если это сказка, её придумали Ваше Величество, Мария. И ничего я не могу слышать чувства других сородичей, как она до этого додумалась?» — думал маленький Гутгин, стоя за закрытой дверью и впервые подслушивая чей-то разговор. В самый разгар лета, лишь через месяц после приезда из Извеллы, Женя смог выделить себе время и разрешение на недолгую поездку в другой город. Это означало, грубо говоря, что двадцатый пренебрегал обязанностями телохранителя и брал небольшой отпуск. Особых проблем у короля с этим не возникало — двое слуг в виде Веры и Кости уже было достаточно, однако просто так отпустить Женю было нельзя. Всё это было связано больше с формальными обязательствами, чем с реально необходимыми, но несмотря на ненужность, король решил сделать всё подобающе. Он находился в небольшой прострации даже спустя довольно долгое время после признания Фирдаус о Гутгине, в котором он впервые поговорил со своим так называемым «сыном», а именно — с Верой, но это не привело его ни к чему, кроме как к дезориентации. Перед своим отъездом Женя, однако, прощаясь с королём, ощутил какую-то мягкую грубость, исходящую от Кассиана, будто плод его моральных исканий так и не созрел даже за месяц. Женя слышал от сто тринадцатой, которая по обыкновению рассказывала разговор с королём, что он, поглощённый чистосердечным признанием Веры и Фирдаус, поведал о кончине королевы. По его словам, его жена так же верно, как и говорили слухи (единственные, что он слышал), заболела так называемой чахоткой, иначе — пневмонией, и умерла сразу же, как только появились первые симптомы. Особо скрывать было нечего, но он упомянул, что врачи, обследовавшие королеву до этого, довольно сильно поспорили с королём, настолько, что их чуть не казнили. Однако всё, что они сделали, это лишь сказали Кассиану, что королева, запертая в четырёх стенах, вынужденная заниматься воспитанием одного ребенка, а второго она потеряла, которую заставляли носить что-то против её воли и с которой обращались, как лишь с потребностью, «чахла на глазах». Кассиан тогда очень сильно разозлился, обвинил поданных в клевете на короля и смягчился лишь тогда, когда их готовы были вести на трибунал. Последнюю фразу, которую сказал король Вере и Фирдаус было невзрачное: «Я что, виноват, что обращался с женщиной как с женщиной?», на что Фирдаус задумчиво промолчала, а Вера чуть незаметно кивнула, отвечая на вопрос короля, и отец с двумя дочерьми разошлись по разным сторонам. С другой стороны Костя исполнил свое небольшое «обещание» и повидался с Пашей. Когда Женя сообщил о находке того «ребёнка» из Костиного рассказа, пятьдесят седьмой нахмурился и около пяти дней прогонял в голове то, как должен реагировать на всё это он и как, гипотетически, отреагировал и будет реагировать Паша. Он начал прогонять в голове слова, которые должен сказать, но после безуспешных попыток формулирования всех своих мыслей, которые были будто в тумане, он решил понадеяться на ситуацию и удачу. На шестой день Костя пришел в тюрьму к Паше и встретился с ним лицом к лицу. До этого он мог поклясться, что никогда не испытывал такого напряжения, будто он — это натянутая струна, которая готова в любой момент лопнуть. Как только Паша произнёс свои первые слова, Костя почему-то немного расслабился, возможно из-за того, что не пришлось говорить первым. — Ты убил моего отца? — первым делом, прямо так, с утёса да в море, жёстко сказал Паша. Костя сидел в такой же манере, как он, скрестив ноги, но подложив под себя пиджак, который он всегда носил на себе. Пятьдесят седьмой сощурил оба своих разноцветных глаза, пытаясь высмотреть что-то в тюремной клетке, но на деле он всматривался в глаза Паши, будто ища что-то из полной темноты его изоляционной камеры. — Я — нет, — тщательно выбирая каждую букву, медленно и серьезно ответил Костя. Ему показалось, что Паша облегчённо выдохнул, но это облегчение могло быть лишь мнимым. — Тогда.? — Это может показаться чуть сложнее, чем ты думаешь, потому что это не было преднамеренное убийство. Можно назвать это несчастным случаем. — Несчастный случай…? Этот твой «случай» испортил мне всю жизнь! Я потерял отца. Я даже не смог его похоронить нормально, потому что тело пропало! — Я тоже потерял отца, можешь представить. Око за око, зуб за зуб. — Что? Эти твои ока и зубы не вернут мне отца! — Мне тоже. Можно сказать, что мы в расчете. — Ты… Да ты… — Паша не мог подобрать слов из-за злости, которая захлестнула его после такого безразличного тона Кости. После минуты грозного и злобного дыхания Паша злобно прошипел. — Тогда кто его убил? — Кто убил, того и нет, — перебирая и рассматривая рукав пиджака, сказал Костя и в следующую секунду хлопнул себя по коленям и легко встал, будто вспарил. Он уже собрался уходить, как его тихо окликнул Паша. — Подожди… Ты хочешь сказать, что мне некому больше мстить? — Тебе это жить мешает? Ты существовал до текущего момента только для того, чтобы отомстить кому-то, кого уже может не быть? Разве так необходимо иметь именно такую цель в жизни, а? Или вообще какую-либо цель? — Нет, я… — Жил, потому что хотел жить. Хотел насладиться всеми соками жизни, верно? Я же знаю. Не обязательно иметь в жизни цель, чтобы насладиться жизнью полностью. — Наверное, — довольно громко сказал Паша, и после из его камеры, до самого ухода Кости не издалось ни звука. — Эти люди даже не знают, чего хотят, — чуть посмеиваясь и раздраженный, что ради вдохновления человека, старше его на четыре года, но всё еще, видимо, не разобравшегося в себе, его вызвали в сырую и противную темницу, Костя направился в сторону покоев Фирдаус. И вот теперь Женя, наряженный в дорогу, в бриджах, в тонкой футболке и светлом пиджаке поверх, несмотря на жару, в своём красном галстуке, который он, во что бы ни оделся, никогда не снимал, прощался с друзьями. — Не задерживайся. Из-за тебя у меня каждый божий день занят. Чтобы через три дня был здесь, понял? — с долью притворного раздражения проговорил Костя. Дураком Женя не был, поэтому сразу понял, что за этими словами Костя просто скрывает все невысказанные наилучшие пожелания в поездке. Примерно в таких словах наиболее отражалась сущность всех нужных слов. Такими были их отношения — не было необходимости говорить прямо все слова, потому что каждый мог почувствовать всё то, что творилось друг у друга на душе. — Доброго пути, — коротко произнесла Вера, кивнула головой и улыбнулась. Прощание могло пройти вот так просто, пара молчаливых взглядов — и Женя ушёл, однако они были не единственными, кто провожал Женю. конечно же, тут так же присутствовала Фирдаус: она носилась из стороны в сторону, как наседка, и проверяла двадцатого на полную готовность. Вместе с этим она постоянно что-то произносила, тихо и себе под нос, но, наверное, думала что говорила это громко, потому что иногда останавливалась около Жени и, ожидая ответа, смотрела внимательно на него. Он лишь благодарно улыбался и либо кивал, либо тряс головой в несогласии. — Ты все взял? А что если тебе станет холодно? Где ты будешь спать? — продолжала довольно быстро ходить, несмотря на свой физический недуг, Фирдаус, волнуясь о своём друге. — Ваше Высочество, не нужно так волноваться. Я смогу позаботиться о себе, честно. Я не обычный четырнадцатилетний ребенок, как бы это смешно не звучало, но это так. — Пятнадцатилетний, — поправила его Вера, на что Женя по инерции согласно кивнул. — Тем более. Ну, Ваше Высочество, пожалуйста, я чувствую себя неловко. Вы положили мне достаточно одежды, чтобы я не замерз, не волнуйтесь Вы так. Сейчас лето, тем более этот слуга надолго не уходит. После этих слов Фирдаус немного успокоилась, подошла к Жене и взяла его за руки. Двадцатый, не ожидавший такого шага, хотел выдернуть руки из хватки, но его не отпустили. Вырываться, используя всю свою силу — край невежества, поэтому ему лишь оставалось покраснеть от стыда за то, что его приходится брать за руки и смириться. — Счастливого пути. Будь осторожнее, — сказала Фирдаус и отпустила руки друга. — Ваше Высочество, не было необходимости вообще дотрагиваться до этого никчемного слуги… — Заткнись и иди, — пнул его Костя, и Женя, махая рукой, с небольшой сумкой за спиной отправился в путь. Первой остановкой Жени было место, откуда он мог взять любую попутку себе на выбор. Такие места со скоплениями некоторого количества транспорта появились совсем недавно, а потому ещё сильно востребованы не были, ввиду незнания о самом существовании таким мест, из-за чего Женя мог выбрать всё, что он хочет взять. Фирдаус предлагала ему взять что-то с королевского двора, но Женя отказался, ссылаясь на то, что не хочет испортить важные транспортные средства. Прогулка до остановки длилась около часа. Женя пришёл к довольно небольшому зданию, сзади которого находились различные транспортные средства — новые «многоместные автомобили», обычные автомобили, велосипеды и довольно маленькое количество повозок. Двадцатый изначально решил, что поедет не один на машине или велосипеде, а в компании других людей — ему хотелось привыкнуть к самому их обществу, чтобы взаимодействовать было легче. К счастью, Женя пришёл прямо в то время, когда огромная машина была уже готова отправляться, поэтому ждать ему долго не пришлось: всё уже было готово к отъезду. Женя зашёл в транспортное средство и, пройдя чуть вперёд, сел в самом начале. Путь со всеми остановками должен был занять около пяти часов, и двадцатый решил, что он может довольно хорошо выспаться на несколько дней вперед за это время, поэтому сразу, как «автомобиль» тронулся, Женя погрузился в сон. Двадцатый проснулся от того, что понял, что «большой и людный автомобиль» какое-то время стоит без движения. Люди ходят вокруг, но их очень мало, и они одеты в одинаковые наряды. Женя, не дожидаясь, пока к нему подойдут, тихо встал и с вещами вышел наружу. Скорее всего остановка была вынужденной, и далеко не приятной, потому что люди, стоящие вокруг автомобиля, постепенно рассасывались и расходились в различные стороны. Женя пошёл вперед, туда, куда должен был двигаться в будущем автомобиль, и через некоторое время наткнулся на деревянную дощечку, на которой было написано «Ивилл». Предположив, что это город, Женя сверил с картой своё местоположение и понял, что автомобиль остановился на половине пути к Оде, а потому ехал максимум лишь три часа. Двадцатый чувствовал, что ему нужны дополнительные два часа сна, чтобы стать окончательно бодрым, а потому, сильно не задумываясь, он направился по направлению к городу. Хотя говорить «город» — преувеличение, даже для села или деревни ивилл был оформлен приятно глазу, чего нельзя было сказать о любых других деревнях, приходящих на ум. Люди не ходили в ношенных сто лет вещах, не напоминали мертвецов, хотя и не выглядели как богачи и скорее всего являлись обычными бедняками. Дома снаружи выглядели опрятно, а о внутреннем убранстве сказать Жене, который лишь хотел доспать свои положенные два часа, было невозможно. Деревня оказалась в ложбине, а потому сверху Женя разглядел огромную белую церковь, а рядом с ней здание чуть поменьше, выделяющееся из всей массы домов неизвестно чем, возможно, размером. Двадцатый мельком заметил за этими двумя каменными строениями небольшой и чёрный дом, и сразу решил дойти хотя бы до него, потому что он выглядел наиболее необитаемым. Женя шёл около двадцати минут и, когда дошёл до того чёрного здания понял, что оно — именно то, что ему сейчас нужно. Представшее перед ним строение цепляло глаз выгоревшими, угольно-черными стенами и наполовину выбитыми окнами. Стёкла были сохранены от дальнейшего выбивания, будто люди этой деревни пытались сохранить остатки никому не нужного строения, но не собирались полностью либо чинить, либо сносить его. Странный сгоревший домик пришёлся по вкусу двадцатому, а потому без лишних раздумий он зашёл туда и быстрым шагом поплёлся на второй этаж, стараясь не терять жалкие остатки сонливости. Впрочем, ему повезло, потому что сразу, как только он нашёл на полуразвалившемся втором этаже пригодное место для лежанки, он достиг его за пару шагов и, мягко подстелив удачно попавшийся под руку плед, так же мягко опустился на него и забылся мёртвым сном на близжайшие пару часов. Женя удачно вынырнул из царства Морфея прямо в тот момент, когда незнакомое лицо склонилось над ним и начало что-то недовольно проговаривать. — Началь, вы опять сюда спать забрались? И снова вы пере’красились? 'Ка’кой постыдный пример вы подаёте детям! И не стыдно вам? Незнакомое лицо и, судя по голосу, юная девушка, на протяжении всей своей странной речи продолжало тоненьким пальцем тыкать в плечо Жени. Девчушка очень сильно старалась проговаривать каждую букву «к», и, хоть у неё получалось с трудом, она добросовестно останавливалась перед каждой преградой в виде этой злосчастной буквы и, даже будучи в пылу гнева, отчаяния, счастья или обиды, двадцатый был почему-то уверен, что она проговорит каждую. Женя решил не слишком пугать незнакомку, которая, видимо, спутала его с кем-то другим, поэтому осторожно пошевелился и приподнялся на локте, разлепляя уже не сонные глаза. Девушка прищурилась и долго всматривалась в лицо Жени, прежде чем удивлённо воскликнула и прикрыла глаза рукой. Неизвестно, почему именно глаза, а не рот, но возможно это была какая-то её привычка, потому что она сразу после этого отвела взгляд и больше никогда не смотрела на Женино лицо, постоянно поправляя свои чуть стёртые очки. — Извините, перепутала вас 'кое с 'кем. Вы похожи на началя нашей деревуш’ки, вот я и… Девчушка говорила неожиданно бойко и со страстью, вкладывая все эмоции в речь, и двадцатому казалось, что она так и норовит ударить его, чтобы деть куда-то все выплёскивающиеся из нее эмоции. Женя подумал, что именно такими живыми и наивными выглядят все деревенские, которые из труда видели не общее благо, а собственное. Девочка выглядела на двенадцать лет и искрилась потаённым счастьем, которое, будто солнце, ошпаривало всех вокруг своим жаром. Счастье это не зависело от погоды и настроения хозяйки: оно было будто само по себе, и это можно было назвать счастьем жизни, а можно было и счастьем работы. Как слышал Женя во всевозможных книгах про маленьких людей — «жизнь — это работа», а потому не удивлялся поведению такого типичного деревенского жителя, хотя и немного недоумевал, что они правда существуют и это не плод фантазии очередного писателя, ищущего оригинальности. Правда ведь, такой характер очень обычный, привычный и простой, можно было бы назвать его типичным «клише». Девочка перед ним была одета в одноцветную яркую рубашку, коричневые шорты, белые носки, строгие ботинки и с развязавшейся пятнистой тряпкой вокруг шеи, которая, по-видимому, должна составлять в собранном состоянии бабочку. Белая шапочка прикрывала часть головы и выцветших под вечным воздействием солнца волос. На носу красовались очки, и в общем весь образ вырисовывал из изначально незнакомой девочки такую же незнакомую девочку, но уже опрятную и, наверное, учащуюся где-то. Она застенчиво улыбнулась и протянула руку Жене. — Меня Алёной звать. Ты можешь повидаться с нашим началем? Правда, я тебя очень прошу, он удивится тому, 'ка’к вы похожи. А 'ка’к тебя зовут? Вау, 'ка’кие у тебя уши! А потро’гать можно? А они съедобные? В деревне меня, 'кстати, зовут Лёли’ком, и ты можешь тоже. Ты новый в этой деревне или та’к, проездом? Такая детская непосредственность и тяга к вопросам немного утомляла Женю, но он игнорировал все эти чувства и радостно улыбался новой знакомой. Перед буквой «г», наравне с ее парной буквой, Алёна так же останавливалась и собиралась с силами. Они вместе встали с деревянного пола, взяли брошенные вещи и вышли из дома. — Попутка, на которой я ехал, немного сломалась, поэтому не смогла ехать дальше, а я не смог выспаться. После этого я пришёл сюда и досыпал положенное мне время, так что я здесь проездом. Меня зовут Женя, а насчёт ушей я потом как-нибудь расскажу. — Вот 'ка’к… А я думала если проснулся — то всё, вставай работать, а ты вон 'ка’к… Досыпал положенные часы. Это с’коль’ко тебе положено? — Четыре или пять часов, не больше. — А работать то’гда 'ка’к? Ты с ушами ты родился? — Ну, все рождаются с ушами, — посмеялся над Алёной Женя, — но я понял, что ты имеешь ввиду. Да, думаю родился. — Почему думаешь? — Не уверен, я не помню своё детство. — Вот 'ка’к, — было заметно, что Алёна отдала все свои чувства в сторону грусти и печали, — я уверена, что ты е’го вспомнишь! Наверня’ка там мно’го хороше’го! — Ну, не уверен, если мне их стёрли подчистую… Но спасибо. — А 'ка’к живётся с та’кими ушами? Тебе больно? — не успела Алёна договорить этот вопрос, как она неожиданно воскликнула. — Мы пришли! Пришли! Я впервые не опоздала на уро’к! — Ты такая не пунктуальная? — Пун’кту… Ну да, опаздываю ино’гда, есть та’кое, — смущённо проговорила Алёна, а потом резко взяла Женю за руку и втащила в каменное здание рядом с церковью. Внутри не оказалось ничего особенного, кроме небольшого коридора и деревянных дверей по сторонам. Алёна потащила Женю в самую ближнюю дверь, и как только она ее открыла, на двадцатого резко подуло прохладным ветром, который возник из-за резкого и дикого открытия двери. Сфокусировав зрение, Женя увидел комнату, оснащенную множеством игрушек, книг и стульев. Дети обступили одного высокого человека по середине, и Жене это очень сильно напомнило момент из своих первых полученных воспоминаний, когда он двадцатым пришёл в белую комнату и впервые встретил сто тринадцатую. Мужчина среди них был лет на десять старше Жени и удивительно был похож на него самого. Двадцатый зачарованно смотрел на свою взрослую копию и не мог сказать ни слова. Юноша, стоящий в толпе детей и счастливо улыбающийся, взглянул на вошедших и шокировано уставился на Женю. Их взгляды встретились, и у Жени в голове успела пронестись мысль: «И тут они, как в книжках, встретились взглядами», прежде чем юноша подбежал к Жене и взял его за руки. — Здравствуй, я Женя, — быстро сказал юноша и нервно начал трясти руки Жени, — а ты? — Я… Тоже Женя… Наверное, — двадцатый не мог сформулировать чёткий ответ, поэтому не пренебрег словом «наверное», которое, вообще, не должно произноситься рядом с именем. Юноша недоуменно посмотрел на Женю, и тот, терпеливо ожидающий окончания тряски, ответно внимательно смотрел на тёзку. Наконец, через несколько секунд юноша смог собрать себя в руки и встал, выпрямляя идеально спину и придерживая впереди какую-то не пойми откуда взявшуюся книжку. — Извините, Евгений Александрович, — юноша протянул руку и представился заново, — начальник этой школы, и по совместительству староста деревни. Двадцатый со своей стороны тоже не заставил долго ждать и представился как подобает. — Женя, сейчас в отпуске, ехал в один город, транспорт испортился и я решил заночевать здесь. — Сейчас два часа дня. — Мне нужно было доспать. — Интересно… Вы здесь надолго? Если у вас есть время, мы могли бы поговорить. Вы не против? — Я никуда не спешу, так что да, не откажусь, — сказал Женя. Он смутно улавливал от юноши желание поговорить — так что кто он, чтобы отказывать в разговоре. От одного такого ещё никто не умирал. — Замечательно. Алёна, остаешься за главную. Я вернусь минут через тридцать, так что первым уроком будет свободный урок. Все согласны? Дети, по-видимому, не спешили перечить своему наставнику, а потому счастливо похлопали в ладоши и прокричали «да». Выйдя на душную улицу, Женя смог полностью рассмотреть юношу перед ним. Сейчас он выглядел так, будто встретил своего пропавшего брата и не знает, как вести себя с ним, не выставив это всё в неловком ключе. Мужчина был одет в полностью чёрные вещи, контрастируя с остальными жителями деревни, которые носили только белое — либо этот человек любил чёрное больше себя, либо он не часто днём выходил наружу, чтобы понять, что в чёрном на такой жаре не выжить. Свойство темных цветов — впитывать солнечные лучи, ярких же — отражать, а потому при жаре в тридцать градусов цельсия в чёрных вещах немудрено быстро схлопотать тепловой удар. Но Евгения этот факт, видимо, не останавливал, поэтому, возможно, он просто проводит всё свое время в здании. Кроме того, на его плечах накинут длинный лёгкий кардиган, и этот факт так же прибавлял баллов к правдоподобности теории Жени. Волосы юноши были бордовые и отливали тем блеском, которым отливают только крашенные множество раз волосы. Они были заделаны в небольшой и низкий хвост и были, очевидно, неровно острижены, так как пара прядей всё же выбивалось из этого хвоста. Он всем своим видом показывал мужественность, а потому даже длинноватые крашенные волосы не заставляли думать о том, что он может быть женщиной. На шее юноша носил цепочку с золотым крестом на ней, и во всём его наряде только это, белые носки и коричневые ботинки, такие же, как у Алёны, было отличным от чёрного цветом. Глаза Евгения внимательно рассматривали Женю, однако при этом он старался не подавать виду насчёт того, что ему впринципе интересен двадцатый. В его манере разговаривать была какая-то резкая серьёзность, несвойственная деревенским людям, и в то же время он будто боялся каждого своего слова, произнося все фразы с промежутком в несколько секунд, словно каждый раз подбирая правильные слова. От этого казалось, что он в себе не особо уверен, но за фасадом серьезности и показной веры в себя это увидеть могли лишь единицы. — Можете рассказать о вас, пожалуйста? — первым начал разговор двадцатый, не церемонясь на хорошую погоду и какделакание. — Конечно, почему нет. Я, как уже сказал ранее, начальник этой школы. — Вы один здесь заправляете? И почему не называете себя директором? И вас Алёна звала «началь», странно… — Здесь есть еще пара других учителей, но они для других возрастных групп. не можем же мы обучать пятилеток с детьми двенадцати лет. Второй и третий вопрос можно соединить — оба эти вопроса связаны с этой деревней. Видишь ли, ты заметил, как приведшая тебя девочка разговаривает? — Когда вы сказали, то конечно, — задумчиво ответил Женя, — Алёне очень сложно выговаривать буквы «к» и «г», я так понимаю. — И правильно понимаешь. У многих здесь такая проблема. Когда я только рос, практически вся деревня говорила без этих двух букв, потому что не могла нормально их произнести, но все всё понимали и без них. Сейчас, под моим руководством, дети учатся говорить все буквы алфавита во всех словах, и даже вне класса они занимаются этим. Поэтому иногда маленький разговор может затянуться на долгое время. Я посоветовал тем, у кого вызывает сильные трудности произносить «начальник», просто обрезать это слово на последние три буквы… Забираете? — внезапно отвлёкся Евгений, обращая внимание на проходящих мимо мужиков, тащащих что-то упирающееся за своими спинами. Тон Евгения был заинтересованным и одновременно с этим лицемерно безэмоциональным, будто ему было всё равно, что делают мужики, но для приличия спросить было необходимо. У Жени заболела голова. — Да, эта свинья уже отолстела и разленилась, пора с неё ш’уру спус’ать. Товарищ началь, боляч’и у неё находились? — Не припомню. Вроде бы нет. — Отлично, значит мясо в’уснее будет. здравствуй, ребятёно', — поздоровались с Женей в конце концов мужчины и пошли дальше, продолжая тащить за собой огромную и жирную свинью. Женя ничего сказать не успел и лишь пожал протянутую одним из них потную и огромную руку и пошёл дальше, не отставая от Евгения. Эти мужчины, очевидно, выполняли какую-то грязную работу, а потому были уставшие, но почему-то довольные. Женя, как ни пытался, не мог понять этого довольства. — Что они несли? — спросил Женя у Евгения, продолжая оборачиваться назад и осматривать этих странных мужчин. — Свинью на убой, — равнодушно ответил Евгений и подтянул съезжающий кардиган, — хоть и никто ничего не собирается менять, но многие знают, что наша страна одна из самых отстающих в развитии. Кто знает, возможно это плохо, а может и не так уж и ужасно. Тут уж как посмотреть. Подростки хотят развития, хотят перемен, но не получают их, потому что как огромный и тяжелый якорь тянет назад их старшее поколение. Просто попробуй подумать: у нас, здесь, маршрутки появились несколько лет назад, в то время как во всех других странах — несколько десятков лет назад. Король даже ещё ездит на коляске… Как ребёнок, ей богу! Евгений считал себя правым во всем, что он говорил. Он не принимал ничьего другого мнения, и как его не пытались переубедить в неправильности его позиции, он пропускал все слова мимо ушей и продолжал гнуть свою палку. Вследствие этого у него сформировалась неудобная привычка — как только он надумывал что-то, например, определенную тему для разговора, он отвлекался от предыдущей и, не обращая внимание ни на кого, начинал пояснять свою точку зрения. Даже если до этого шёл разговор о одежде, поменять его направление он мог даже в сторону религии. Он совершенно не замечал за собой такой привычки, и отпирался, когда ему на неё указывали. Возможно, Женя понял, что в такой ситуации лучше — молчать, но в любом случае он оставил Евгения разговаривать на отвлеченную тему и все равно продолжал его слушать. Ему хотелось вставить свои пять копеек (такое желание появлялось очень редко у двадцатого), как будто этот человек парой слов разжёг в Жене костер негодования, но он держался и терпел. — Почему все страны уже перешли индустриализацию, а наша черт пойми где! Традиционные ценности всё еще продолжают править миром, институты преподают туфту, сельское хозяйство развито как никогда и нигде, женщины не хотят рожать, но всё еще это считается их долгом — даже если очередной ребёнок приносит только ненужные проблемы не только женщине, но и другому ребенку, первому. В чём проблема своровать у других стран пару схем создания, там, хотя бы чёрно-белых телевизоров, например, если уж до телефонов далеко, или перевести людей в город из этой глуши, где каждый еле выживает, хоть и пытается выглядеть воинственно? Это же все на благо людей! Цель оправдывает средства, в конце концов! Юноша грубо и обиженно говорил, и казалось, что вот-вот он начнёт топать ногами как ребёнок, который выпрашивает у мамы новую игрушку. Женя не понимал причины, но с каждым заключением Евгения у него сильно болела голова и оставалось огромное чувство чего-то незавершённого, будто он где-то потерялся, словно он трехлетний мальчик и потерял свою маму. Ему ничего не оставалось, кроме как попытаться прекратить свои страдания и отвлечься на более приятный разговор. — Так… Вы выучились в институте, да? — Верно, — Евгений отвлекся от своей вдохновленной речи и вновь вернулся в русло своей неуверенности, — не лучший опыт, сказал бы я тебе, если бы матушке не пришлось так потеть, чтобы обеспечить мне обучение. Жалеть я не жалею, она сама выбрала этот путь, так что меня ничего из того, что она делала, не касается. Всё равно больше ни её нет, ни прошлого моего. — Этот путь? Нет прошлого? — Ага, дом сгоревший видел? Дом моей матушки, в котором она заживо сгорела, пока я учился. Скорее всего настолько старой стала, что спичку из рук выронила, вот и померла со своими грехами. Представляешь, сейчас помню от неё так четко, как будто она только что мне сказала, одну фразу. Как и все, букву «к» она выговаривала плохо, но сочинила себе что-то типо «поговорки» и постоянно говорила, пытаясь выговорить каждую букву: «'красивая 'красная 'коляска обы’кновенно о’казывается простой 'крашенной тележ’кой». Откуда придумала, неизвестно, но я по ней ставил себе цели в разговорах и развитии речи. Женя, голова которого уже раскалывалась пополам, спросил последний мучавший его вопрос и получил ответ, прежде чем полностью провалиться в обморок: — Всё же, что за путь? — Путь? А, мать который прошла… Ребёнка она своего продала. За кругленькую сумму, кстати. Эй, Женя? Женя?