Под обстоятельствами

— И ты, то есть, просто так взял, убил его, вышел из комнаты и тебя совсем не заподозрили? — Костя не мог поверить в такую нелепицу, которую нёс недавно прибывший двадцатый. — Ну как, совсем… Считай, что я искусно скрылся. Все только знали, что он принёс меня в свой кабинет, но лично никто не следил за тем, проходит ли к нему кто-нибудь другой. Охраны тоже нет. Яд не нашли ни у меня, ни в комнате, ни во всём здании, поэтому решили, что убийца унёс все улики с собой. На меня у них ничего не было — меня просто отпустили. Детей правда немножечко жалко, Алена так плакала по нему… — А его тебе не было жалко? — Ни капли. Он получил, что заслужил. — И ты прям уверен, что он заслужил быть убитым? — Вера сидела на своей кровати и рассматривала пальцы ног, когда произносила эти слова. — Ещё бы, — сказал двадцатый, на этих словах так же опустив немного голову, но не отрекшись от них и своей идеи правильности. — Понятно… И ты не доехал до Оды, правильно? — Ага, я как всё вспомнил, сразу сюда поспешил. Даже как-то и забыл про цель путешествия. — Может это намёк на то, что мне нужно всё же туда самому съездить.? Всё же моя родина, было бы неплохо и наведаться туда разок. -… А смысл? Ты же итак всё помнишь. — Тоже верно, но всё же… Костя не успел договорить, как снаружи послышался стук по переключателю, и во всём дворце выключился свет, намекая на то, что наступил момент отбоя. Все трое уже договорились, что сегодня они лягут как все, поэтому сразу по выключению света никто из троицы не продолжил разговора, а лишь лёг на свою кровать и забылся сладким сном. Хотя, не все из троицы так сделали. Не погрузился в царство сновидений только Костя, который лежал глазами к потолку и думал о чём-то своём. У него остался какой-то неприятный осадок от разговора, поэтому он не мог уснуть, пока не разберётся с мыслями. «А ведь правда, вернулся не Женя, — было первой мыслью Кости, который решил обдумать всё, что рассказал им недавно двадцатый, — то есть, я конечно всё понимаю, убийство и всё такое, но даже для того, кто уверен в себе и своих действиях, он приехал слишком угрюмым… Почему? До того, как он вернул воспоминания, он был таким свободным, высокомерным, а сейчас как будто пристыдился… И точно, он чувствует что-то сродни… Чего же… Неловкость? Нет, не совсем. Апатия? Возможно, но скорее всего не так. Беспомощность и… Грусть? Да, точно! Но почему? Что-то из воспоминаний на него повлияло. Будто он осознал что-то, что мешает ему теперь быть раскрепощенным и любить себя… А если… Ведь до этого он постоянно чувствовал, что выше всех, кроме Фирдаус и всех, кто по рангу выше его… А ведь верно! Наверное, он сейчас считает, что он ничего не достиг из того, что имеет, потому что он, так же как и все — обычный простолюдин, которого даже мать ненавидела настолько, что продала… Что он хуже всякой шавки, или бездомного попрошайки. Он же так гордился собой. Бедный Алёша!» На утро, с первыми лучами солнца Костя с чувствами жалости и грусти прижал едва сопротивляющегося спросонья двадцатого к себе груди. — Тшш, не волнуйся, — произнес пятьдесят седьмой, поглаживая по спине Алёшу, — ты не бесполезный. Ты вытерпел всё, что с тобой делали «дома», ты выжил в той мясорубке вместе с нами, ты научился готовить, использовать то, что дала тебе природа, ты даже стал телохранителем Её Высочества. Ты всё это сделал, Алёша, и ты должен гордиться собой. Двадцатый первоначально не мог собраться нормально с мыслями и рассеянно слушал Костю, но после непродолжительной паузы смог осмыслить все сказанное. Его руки непроизвольно опустились на спину Кости и сжали черную рубашку на нём. — Но я… Ненужный… Всё это не моя заслуга, но ваша… Я лишь обуза… Так всегда было и будет… — Не правда, — сердясь, ответил ему Костя, и от негодования легонько стукая Алёшу кулаком по голове, — ты удивительный. Ты хотя бы раз пробовал что-либо, что вышло из-под твоей руки? Свою еду, напитки? Знаешь как много раз проводились одиночные состязания «дома»? Ты все их прошёл своими силами, без нас. Ты единственный, с кем я мог радоваться фехтованию, потому что ты сильный и помогал мне так же развиваться. Без тебя нас бы сейчас ни здесь не было, ни где бы то ни было ещё. Ты наш самый ценный друг, понимаешь? Глаза Алёши с каждым выслушанным фактом от Кости всё больше и больше расширялись, не в силах осознать и понять произносимое им. На последних предложениях Алёша уже не мог сдерживать рвущиеся наружу слёзы, а при словах «ценный друг» он уткнулся лицом в плечо Кости и наконец, спустя несколько лет, заплакал самыми горькими слезами, которые накопились у него за всю его жизнь. Он продолжал плакать около десяти минут, размазывая сопли и слёзы по плечу и рубашке Кости, на которой уже не оставалось сухого места, но сам владелец этого атрибута одежды не говорил ни слова по этому поводу. Пятьдесят седьмой лишь продолжал гладить по спине двадцатого, плечом ловя исходящий от него бубнеж, понимая лишь слово «друг», которое он произносил чаще всего. Вера тоже не оставалась в стороне, потому что она тоже понимала, что с двадцатым что-то не так, но её способы утешения не очень подходили этой ситуации, так что она понадеялась на Костю. Сто тринадцатая так же подошла к расстроенному двадцатому и рядом с рукой Кости гладила его своей рукой. Спустя пару минут она уткнулась в макушку Алёши и шептала ему о том, какой он молодец и очень нужный, и это содействовало успокоению двадцатого. — Ты правда вспомнил свое прошлое? А если попрошу, расскажешь? По-дружески? — вопрошала Фирдаус, вертя свою разрисованную дорогую расческу, пока Вера заплетала ей утренную прическу. — Ваше Высочество, Алёша очень тронут Вашим интересом, но он даже нам пока что не рассказал, оно довольно сильно травмировало его. Когда он восстановится, тогда расскажет, хорошо? По-дружески, — сто тринадцатая решила немного приврать, потому что не знала, как отреагирует помешанная на сокровищах и всём необычном будущая королева, когда узнает, что этого «необычного» в его прошлом практически нет. — Алеша? Это имя Жени настоящее? Как необычно просто и мило! Я согласна и подождать, если у Алёши травма. Если заставлю его разговаривать против его воли, это же вызовет дополнительные раны у человека, верно? Так там в той психологической книжке было? — Верно, Ваше Высочество. — Кроме того, Вера! — Фирдаус начала говорить, срываясь на гласных и заставляя их звучать выше, чем обычно, и Вера напряглась, предчувствуя надвигающуюся и постоянно повторяющуюся тему, которую будущая королева никак не оставит. — Ты же Гутгин, моя сестра! Перестань называть меня «Ваше Высочество», и говори просто — Фирдаус! — Именно потому что я — Гутгин, я продолжаю называть Вас Вашим Высочеством. — Но почему? — Потому. — Это не ответ! — если бы Фирдаус стояла, она бы начала топать ногой в негодовании, но сейчас ей не давала как раз та Вера, с которой и вёлся спор. Сто тринадцатая незаметно закатила глаза и повернулась к Косте, в надежде смотря на него и прося помощи. Костя, хоть и не хотя, сразу откликнулся. — Ваше Высочество, как Ваши занятия психологией? — Прекрасно, лучше некуда! Ещё парочка лет и я буду настоящим знатоком человеческой души. Это всё, конечно, довольно сложно, но мне нравится… Вера-а! — Фирдаус внезапно прервала свою тихую речь и так закричала на всю свою комнату, что сто тринадцатая дернулась от испуга и сразу закрыла свои уши руками, пытаясь запретить звуковым волнам проникать в ее уши и стучать по её барабанным перепонкам. Фирдаус, заметив это движение, закрыла рот рукой, чуть улыбаясь и поглаживая руку Веры по предплечью. — Извини, я нечаянно, я тут просто кое-что вспомнила… Говорят, недавно та группа «предателей» 9-10 летней давности начала действовать. — И в чем эти их действия проявляются? Пока они не трогают короля и не устраивают революции, до них не достучишься и не обвинишь… — В этом-то и дело, что они, по-видимому, ничего не делают, но, тем не менее, все говорят о начале их движения. Ничего не понимаю, что у них в голове, и что в голове у других. Начали действовать, но ничего не предпринимают — нелепица на нелепице. — Это всё ещё та неизвестная куча из 5-6 человек? И чего они хотят добиться? — Костя, чувствуя нехорошее предзнаменование, не решался говорить о бесполезности их потугов или каких-либо действиях, понимая, что даже такая маленькая группа может быть по-странному сильнодействующей. — Наверное, как обычно, свержения короля и воцарения кого-то из своих на трон. Таких сотни тысяч, теперь что, ради каждой терять нервные клетки? — немного грубо ответила Вера, но никто не обратил на это внимание, либо впринципе не заметил происходящее. — Тут соглашусь, — поддакнула Фирдаус, стянула виноградину из тарелки на красивом оранжевом столе и закинула её в рот, — постоянно ходят всякие разговоры, но никто пока никого не сверг, и, боюсь, в будущем тоже не свергнет. Мой отец старается на благо народа, никому в принципе и не нужна потеря его позиций. — Но ради чего тогда эти группировки? — Возможно, у них против моего отца какие-то личные счёты? Знать бы ещё, какие могут быть, чтобы свергнуть короля страны с престола… Но не об этом, я сейчас подумала, — Фирдаус совсем не замечала, как часто она перескакивает с одной темы на другую, — если вы все были без воспоминаний, и двое из вас восстановили свое прошлое… Костя, ты один без воспоминаний, оказывается? — Что? — внезапный, неуместный и не очень удачный для пятьдесят седьмого перевод темы выбил его из колеи, но он сразу поспешил в неё возвратиться. — А, как сказать… Не совсем. — Ты уже вернул память? Когда? Костя от неожиданного и неудобного вопроса даже немного разозлился, однако делать этого было нельзя, поэтому он попытался успокоить своё излишнее и глупое раздражение. — Ну, я… Особо воспоминания не терял. То есть да, у меня их убрали, но я почти сразу же их восстановил. — И? Чего ты ждёшь? Прошу, садись, рассказывай, у тебя же нет травмы, как у Алёши? — Ваше Высочество! Может у меня нет травмы, но у Вас есть обязанности, в особенности — завтрак, на который Вам нужно обязательно явиться вовремя, иначе наша служба будет поставлена под вопрос компетентности! — С отцом я могу разобраться сама, вообще-то. Всё, что тебе нужно — рассказать мне вкусную историю, с побочным всяким я могу разобраться сама, приму вину на себя. — Но Ваше Высочество! Так нельзя! — Тогда будет по-другому. Как будущая королева королевства Мерии, я, Фирдаус, приказываю тебе рассказать всё, что у тебя есть. Иначе вопрос о некомпетентности буду ставить уже я, и уже безоговорочно, понимаешь? -… Понимаю. Хорошо, — вздохнул Костя и подошёл поближе к будущей королеве. Она указала на место впереди, усадила Костю, подозвала Алёшу и Веру и так же разместила их рядом с собой. — Вот и великолепно. Слава королю. — Ваше Высочество, только одно-единственное условие — пожалуйста, не перебивайте меня, очень сложно собраться с мыслями при таком рассказе. — Конечно! Вера тоже просила её не перебивать, я понимаю. — Большое спасибо. Я родился в семье охотника Яшки, как его называли друзья, и Ярослава, как его звали на самом деле. Маму мою звали Валерией, и она была дочерью священника в нашей первой деревне. Так получилось, что когда мне было два или три года, она очень сильно поссорилась с моим отцом, и мы остались с ним. Нет, она не была плохой или ещё что-то, да и она любила нас, но у неё был сложный период жизни. Ваше Высочество, вы же понимаете, учитесь же психологии, что бывают такие моменты, когда ты вроде счастлив и всё такое, но будто чего-то не хватает, и это невозможно описать словами… Так она нам сказала, когда уезжала. Она обещала проведывать нас часто, и сдерживала обещание. Я очень надеюсь, что сейчас она живёт в здравии и счастлива. У моего отца это был не первый брак, а второй, и от первой жены ему досталась очаровательная дочка, старше меня на два года, — на этих словах Костя немного смутился и поёжился, будто от холода, — Вика, да. После расставания с моей мамой мы переехали в небольшое село, и поселились в огромном лесу. У отца было достаточное количество денег от продажи предыдущей квартиры, и благодаря этому за месяц был построен огромный дом в самой глуши. Иногда к нам даже заходили лисы, но дальше забора они не забирались, да и воровать снаружи для них было нечего. Отец охотился всегда неподалеку от дома (потому-то он и выбрал место в лесу), и охота была для него не просто хобби, а практически целой профессией. Он радовался с самого процесса охоты, а убитую дичь продавал и зарабатывал деньги. Всё было хорошо до того момента, когда мне исполнилось четыре. В мой день рождения папа решил подарить мне… Зайца. Правда он не хотел его покупать, поэтому, охотник по натуре, он мог лишь придумать выстрелить зайцу в ногу, отходить его и все счастливы и с зайцем. С самого начала всё пошло наперекосяк — отец потерял свои очки, поэтому довольно долго их искал по дому и еле нашёл; на выходе он споткнулся о порог и чуть не упал на острый камень; в лесу он нашёл и подстрелил лису и волка, но зайца всё никак не было; и, наконец, он нашёл зайца. Он был очень сосредоточен, потому что дело близилось к вечеру, начинал дуть ветер сильнее и холоднее. Я знаю это по рассказам сестры, которая выбежала к папе и которая очень часто рассказывала мне те мгновения. Я тогда выбежал за ней, волнуясь за неё и за папу, и бежал чуть поодаль, потому что не мог никак нормально догнать Вику. Она нашла папу, который целился в зайца и держал руку на курке, готовясь на него нажать, и напрыгнула на него со всего разбегу. Она хотела его порадовать, но немного ошиблась с выбором места и времени. Обычно отец поймал бы её и посмеялся, но сейчас он был настолько сосредоточен, что испугался, когда Вика сделала то, что сделала, несколько секунд смотрел на неё, и дрожащим напряженным пальцем нечаянно выстрелил. Это была случайность, обычное стечение обстоятельств, «инцидент»! Отец выстрелил в человека, и он умер сразу же. Рядом с ним шёл его сын, как я узнал совсем недавно, Паша, — Фирдаус подумала пару секунд, а после закрыла рукой рот и вздохнула в удивлении, прошептав: «Как же тесен мир», — так вот… Потом все завертелось и закрутилось, сестра в отчаянии и страхе побежала прямо к упавшему человеку, отец, испуганный получившейся неразберихой снова соскользнул вспотевшим пальцем и снова выстрелил, и, как назло, снова попал в кого-то… В Вику попал… Прямо в голову. Я за ней прямо бежал, но меня не задело. Увидел, как падает передо мной очередное тело, как-то не по себе стало, вот я на отца и посмотрел. А он от горя и осознания того, что он сделал, без задней мысли сунул себе ружьё в рот и бам! Ещё одного человека не стало. Человеческие жизни итак хрупки и беспомощны, но в тот момент они стали фарфоровыми фигурками, которые кошка сбросила со стола, чтобы понять, живое перед ней существо или так, хлам. Кошке — охота, а фигуркам — смерть без дальнейшей реставрации. Так же тогда, в одну минуту, улетели три жизни… Извините, я расчувствовался… На самом деле, я всё никак не могу понять, что такое стечение обстоятельств в принципе возможно, и это не просто плод чьего-то воображения. Потом я не особо сильно помню происходящее, кроме того, что в руках я держал остывающее тело Вики, а через мгновение мне было уже пять лет. — Стой-стой-стой, — забормотала Фирдаус, махая впереди себя руками и останавливая рассказ Кости, — для начала, как ты понял, что тебе пять? — Как я понял… Наверное, это просто было в моей голове, когда я очнулся. — Так, странно и невероятно, но второй вопрос: от твоих воспоминаний не избавились? — Нет, их так же, как и у всех, стёрли подчистую. Я узнал их позже пяти лет, с рассказа сестры. — Опять остановись. Третий вопрос: что с сестрой? Ты говоришь о ней так, как будто она жива, а не умерла у тебя на руках. — Но она жива, Ваше Высочество! — Что? — Не слушайте его, у него расстройство, — Вера почему-то навалилась на Костю и плотно закрыла ему рот двумя руками. Он даже не сопротивлялся, направив свой взгляд в высокий белый потолок. — Какое расстройство? Ну-ка оставь его, пусть говорит! — Вы хотите слушать дальше? Ваше Высочество, предупреждаю, это всё дико и нереально. Хотя реально, но не в том смысле нереально, что вообще не реально. Так-то реально, но очень странно само по себе… — Хочу! Хочу слушать! Приказываю продолжать. Вера тяжело выдохнула, отпустила пятьдесят седьмого и слезла с него, позволяя ему продолжать его речь. — Вика продолжает жить во мне, мы делим с её личностью, душой одно тело. — Ты хочешь сказать, что у тебя диссациативное расстройство личности? Вот же дрянь, я начинала догадываться об этом. — Нет, Ваше Высочество. Расстройство идентичности — это когда одна личность поделилась на несколько, вследствие травм и психических отклонений. Я же целый, один, и Вика тоже целая. Так мы делим одно тело, и никто не борется за право полного властвования над ним. — Это как это? — Это ещё один плюс того, что мы лучше людей, — пробормотал Костя и чуть приподнялся из своего сидящего положения, меняя позу на более удобную и выставляя две руки вперёд, — Ваше Высочество, в общем и целом я амбидекстер. Тот, кто может управлять обоими руками. В частности, такие люди не могут управлять сразу двумя руками одинаково, одна из них всё равно будет доминатной, а другая — рецессивной. Но, — пятьдесят седьмой убрал левую руку за спину и оставил только правую, — это моя рука, и правая нога — тоже моя. Я могу свободно ими управлять и пользоваться. С другой стороны, — пятьдесят седьмой поменял руки, и теперь перед взглядом будущей королевы выделялась левая рука, — левая половина не моя. Ей управляет Вика. На самом деле, Вы можете мне не верить, и на все сто процентов я вам доказать это не смогу, но это правда. Обычные тесты на боль и рефлексы тоже не помогут, потому что и я, и Вика, чувствуем боль за свою половину. Как бы Вы не пытались нажимать или щипать — обе части моего тела будут реагировать одинаково, у меня не отмерла левая половина. Но я могу Вам показать и лишь надеяться на то, что вы поймёте. — Ну… давай, — словно в прострации и не понимая происходящего, пробормотала Фирдаус и лишь через несколько минут мельком уловила, что Вера и Алёша приготовили всё для Кости. Перед пятьдесят седьмым стоял низкий, но широкий чайный столик, который не особо собирался использоваться по своему назначению. На нём лежал пергамент, с разных сторон от которого были расположены два обыкновенных и простых карандаша. Пергамент пустовал, и пятьдесят седьмой над ним сидел и всматривался в кусок бумаги, будто хотел рассмотреть в нём что-то глубокое, но никак не мог до этого глубокого дойти. Костя отмер, быстро схватил два карандаша в разные руки и, подождав некоторое время, окончательно привлёк внимание Фирдаус к своим рукам. В следующее мгновение он опустил обе руки одновременно на пергамент и начал что-то писать. Обе его руки двигались без замедлений и остановок, словно принадлежали разным людям. Будущая королева завороженно смотрела на движения обоих рук пятьдесят седьмого, переходя глазами с одной на другую, не в силах определиться, которая из них стоит больше её внимания. Через минуту Костя закрыл глаза и, оторвав орудия письма от пергамента, аккуратно положил их по разные стороны от листа бумаги. Резкими движениями Костя поднял лист пергамента и перевернул его лицом к Фирдаус, позволяя ей по полной разглядеть творчество друга. По середине листка жирная линия разделяла два абсолютно различных рисунка и надписи к ним. С левой стороны аккуратными линиями был выведен пейзаж столицы из окна замка. Рисунок был прост и не наделён множеством деталей из-за нехватки времени, но как-то в каждом здании угадывалось именно то, что хотел изобразить автор и то, что было видно из окна. Под рисунком стройными печатными буквами, будто с той самой печатной машинки, была расположена надпись — «Вид из замка Её Высочества», а в конце, выделяясь из всей картины простоты и лёгкой строгости виднелось слегка съехавшее, по-девчачьи нарисованное сердечко. Правый рисунок же нельзя было назвать верхом искусства, но было видно, что рисовавший вложил все свои силы в попытку нарисовать что-то стоящее внимания. Линии были чуть кривоватыми, обрывочными, но в общих очертаниях изображали то, что именно нужно. Вся это небольшая нелепица была не из-за неумения писать или плохого владения рукой, а, скорее, это был стиль самого «художника», отражающий его характер. На правой половине изображался лёгкий набросок одной известной сказки, а под ним самим было написано скачущими и неровными буквами «Колобок для Её Высочества», а справа аккуратная, несвойственная почерку звёздочка. Фирдаус какое-то недолгое время внимательно рассматривала обе работы, словно искала там какой-то подтекст, а потом, наконец отлипившись от листа пергамента, сияющими глазами посмотрела на пятьдесят седьмого. — Это поразительно! Даже если бы ты был обычным амбидекстером, одновременно писать осмысленные рисунки двумя руками невозможно, но это… Просто великолепно! — Спасибо, Ваше Высочество, — Костя поднялся из-за чайного столика, встал полностью на ноги и почесал затылок. — Стой, а вы меняетесь иногда? Я говорю с кем-то одним, да? — Да, вы говорите с Костей, Ваше Высочество. — А для вашего обмена нужны какие-то особые обстоятельства? — Обычно Вике не нужно спать, но она года два уже как спит днём, когда ночью просыпается и тратит все силы на контроль меня, не обращая внимание на множество других вещей. Обычно она не просит владения телом, но мы меняемся в ситуациях, когда нужно говорить с другими людьми, или я становлюсь слишком вспыльчивым. — А можно как-то понять, с кем я разговариваю сейчас, и можно ли встретить… Вику? — Конечно. Ваше Высочество, понять, с кем вы общаетесь, не сложно. Смотрите, — Костя показал на свои глаза и приблизил лицо к будущей королеве, — правый глаз — мой. Левый сейчас тусклый и невыразительный. Смотрите. Фирдаус внимательно смотрела на правый глаз пятьдесят седьмого, который казался намного живее и ярче, чем левый. Вскоре это поменялось: голубой глаз Кости начал бледнеть и терять свои краски (хотя он всё еще был светлым), а золотой, наоборот, восстанавливался в цвете и насыщенности, обретая жизнь и свежесть. Пятьдесят седьмой по окончанию проморгался пару раз, отошёл от будущей королевы на пару шагов и, сомкнув руки впереди, слегка поклонился. — Приветствую, Ваше Высочество, — голос пятьдесят седьмого стал более мягким и размеренным, что не вязалось с его характером, поэтому сначала Фирдаус слегка опешила, — не пугайтесь, меня зовут Вика. Пятьдесят седьмая протянула левую руку вперёд и улыбнулась настолько по-девчачьи, что Фирдаус внезапно перестало казаться, что перед ней стоит Костя, и она увидела в стоящем перед ней чуде абсолютно новую личность. — Здравствуй, — Фирдаус осторожно протянула руку в ответ и кончиками пальцев поприветствовала чудо перед ней, — эм, Вика, верно? — Всё правильно. Не бойтесь, я Вас не укушу. Мне брат всё объяснил. Очень приятно встретиться с наследной королевой вживую, и даже поговорить с Вами огромная честь для меня. Чудо перед ней говорило, осторожно подбирая слова, вкладывая в свой тон как можно больше уважения и восхищения. Рука говорящей постоянно дергалась, отражая её нервозность. — Для тебя — Фирдаус. Друг моего друга — мой друг, так что не стесняйся меня, — Фирдаус говорила, заворожённая открытием, которое она сейчас произвела в том, кого, казалось, знала достаточно, — и… Как ты себя ощущаешь, чувствуешь? Мне для друга. — Так же, как чувствуете себя Вы, Ваше Высочество Фирдаус, — слегка хихикнула Вика и кашлянула в кулак, скрывая эту небрежность, — мне всё кажется, что Вы сейчас упадёте в обморок от испуга. — Нет, я просто удивлена, шокирована, в восторге, обалдела и вообще в полном ауте. — Извините… — Ничего, не извиняйся. Скажи, всего один вопрос задам. Чем ты владеешь? — Воспоминания, Ваше Высочество Фирдаус, единственное, чем я владею, — Вика заметила, что будущая королева прикрыла руками глаза, будто была чем-то недовольна, и в страхе начала опрадываться, — я вас расстроила? Я не должна была отвечать? — Нет нет, успокойся, — Фирдаус оторвала руки от лица и одарила пятьдесят седьмую сверкающей улыбкой, — я просто сказала «один вопрос», но не смогла сформулировать его быстро и сказала не совсем то, что хотела, вот и разозлилась на себя. — Тогда задайте ещё один, никто же не запрещает… — Нет, я свои слова держу, и на мой вопрос ты примерно ответила, так что я довольна. Спасибо. Фирдаус отправили на завтрак и, оправдавшись, троица, сопроводив будущую королеву на ее ежедневные занятия, на которых она уже была не при делах, направилась к своей комнате. По пути Алёша очень часто здоровался со всеми людьми и казалось, что он готов был свалиться на колени и заплакать от чего-то непонятного прямо здесь и сейчас. Но он это не делал и, слава всем богам и чертям, спокойно дошёл до комнаты троицы. Костя теперь постоянно волновался за ментальное состояние Алёши, поэтому следил за ним очень активно. Зайдя в комнату, троица, как завелось, расходилась из неё по разным сторонам и занималась разными делами, но в этот раз они разошлись не сразу. Внимание двадцатого привлекла белая бумажка на полу, поэтому он, подозвав Веру и Костю, осторожно поднял её и повернул лицевой стороной. Бумагой оказалось письмо, адресованное, что странно, не одному человеку, а всем троим в комнате, и, прочитав информацию об этом на письме, троица недоуменно переглянулась. Лелея странное нехорошее предчувствие в сердце, Алёша слегка дрожащими руками распечатал письмо и развернул находящуюся там бумажку. Земля под троицей пошла ходуном, а сердца — ухнули вниз, когда они прочитали написанное красивым каллиграфическим почерком с многочисленными завитушками: «Дорогие друзья! Прошу прощения за прерывание ваших супер важных планов, но 20 августа король Кассиан, правитель страны Мерия, будет убит. Спасибо за внимание, fa re we ll.»