Against the Wind

Однажды вечером Фрэнк оказывается в галерее, возвращаясь в свою комнату после того, как захватил несколько книг из кабинета для своего личного исследования. На улице ещё не пошёл снег, но иней уже начал появляться, и Фрэнк этому рад, потому что в начале зимы они уже разожгли огонь до максимума. Он слегка вздрагивает и кашляет, прикрывая рот рукой, и вынужден на мгновение остановиться в тихой галерее. Фрэнк поднимает глаза и обнаруживает, что находится перед портретом, которого Джерард касался той ночью, и он немедленно подходит к нему, практически взбираясь на скамейку. Фрэнк понимает, что это обычный семейный портрет. Вся семья Уэй окружает молодых Майкла и Джерарда, а их бабушка стоит посередине, гордо стоя позади Джерарда, положив руку ему на плечо. Джерард на портрете так похож на себя сейчас, но в то же время так сильно отличается, будто вырезан из той же ткани, но успел превратиться в нечто совершенно иное. Фрэнк прикасается к картине, сомневаясь, но не может почувствовать ничего отличного от простых мазков краски под своими пальцами. * Они находятся в середине урока, в один ненастный и унылый день, когда Фрэнк бросает взгляд на этюдник, который Джерард временно отложил, пока наклонялся, чтобы выслушать секрет, который Матильда нашёптывала ему на ухо. Фрэнк видит, что это набросок комнаты, со странными, заштрихованными слоями и вьющимися лозами и цветами, выползающими из промежутков между книгами на полках. Там есть человек — Фрэнк сразу узнает в нём себя — непослушные волосы на затылке, ссутуленные плечи, пока он сидит рядом с Джеймсом и указывает на что-то в учебнике, лежащем на его коленях. Из всех остальных вещей в комнате Джерард лучше всего проработал набросок Фрэнка, добавив теней и тонких, резких линий вокруг его лица и рук, а Фрэнку приходится схватиться за камин, чтобы не упасть, потому что только сейчас он понимает что совершенно безмерно и безнадёжно влюблён. Затем Джерард смотрит на него, а Матильда всё ещё улыбается и нашёптывает ему на ухо, как будто это они делятся секретом, а не он и его маленькая племянница. * Болезнь, которая так отравляла его, кажется, исчезла, если только на время, как подозревает Фрэнк — другие обитатели поместья недостаточно знакомы с ним, чтобы понять, что он обычно не настолько бледный и болезненно-выглядящий человек (хотя он выглядит таким чаще, чем хотел бы) — но эта болезнь, сродни его чувствам к Джерарду, возвращается обратно с ещё большей силой. Фрэнк снова останавливается на лестничной клетке, держась одной рукой за перила, а другую растопырив перед собой, удерживая себя на лестнице. Он уже опаздывает на дневной урок, из-за того, что случайно задремал в своей комнате, хоть и не планировал. Вероятно, его состоянию помогло бы, если бы он мог удерживать хоть какую-нибудь еду, но его желудку нездоровится уже несколько дней — даже до момента с наброском в этюднике, но с тех пор самочувствие никогда не улучшалось, и он чувствует себя слабым, беспокойным. Однако в поместье уже практически наступили праздники, и Фрэнк хочет придумать отговорку, возможно, найти какое-нибудь место в городе, чтобы отдохнуть вдали от семьи, и тогда ему не придётся заставлять их сомневаться в его способностях репетитора. Он может просто снять маленькую комнатку и просто... остаться там до тех пор, пока недуг не пройдёт, и никто больше не будет ожидать увидеть его, все забудут, что он когда-либо был в поместье. Он понимает, что всё это из-за его головы, плавящейся от жара, переходящего на всё тело, а также из-за крайнего истощения. При этом продолжая отрицать, насколько по-настоящему несчастным он себя чувствует. — Однажды ты умрешь от простуды, — произносит голос его матери в голове. На лестничной клетке темно — любой лучик света с улицы скрывается тёмными, низкими облаками, цепляющимися за макушки деревьев, и Фрэнк с трудом выдыхает, когда дождь начинает стучать по стеклу. * К моменту, когда он добирается до кабинета, дети и Джерард уже там. Фрэнк, должно быть, выглядит ужасно, раз Джерард слегка грустнеет, когда он проскальзывает в комнату, озаряемую светом огня. — Ты в порядке? — спрашивает Джерард, когда Матильда и Джеймс увлечены уборкой книг и мебели, чтобы отыграть следующую сцену. — Я в норме, спасибо, — говорит Фрэнк, избегая его взгляда. Он знает, что Джерард продолжает за ним смотреть, скорее всего запоминая изъяны: пот на лбу, его расстёгнутый воротник, помятый сюртук, но Фрэнк не может сейчас об этом думать — не может думать вообще ни о чем, кроме того, как закончить урок и упасть на кровать в собственной комнате. * Это мучительный урок. Дети взволнованы, увлечены, а Джерард — просто такой — Джерард, как всегда, помогает детям разобрать слова в пьесе, которые они не могут произнести самостоятельно, поглядывая на Фрэнка каждые несколько секунд, как будто ждет, что Фрэнк прикажет ему выйти из комнаты. Фрэнк едва дышит и опирается на стол, чтобы поддержать свой вес. Его руки дрожат, с трудом удерживая книгу в руках. — Я не хочу больше быть Джульеттой, — говорит Матильда, скрещивая руки на груди. — Она умирает. — Я думал, тебе нравится эта часть, — произносит Джерард. — Она очень драматичная. — Она умирает из-за мальчика, — отзывается Матильда, закатывая глаза. — Кто вообще так делает? — Прекрасный вопрос, — говорит Джерард, улыбаясь со своего места на фаэтоне возле неё. — Но его лучше задать твоему репетитору, чем мне. — Так почему же, мистер Айеро? — с интересом во взгляде спрашивает Матильда, поворачиваясь к нему. Фрэнк открывает рот, чтобы начать говорить, но потом закрывает, чтобы собраться с мыслями, особенно если учесть, что сейчас ему всё даётся в разы хуже. — Боюсь, это одна из тех вещей, которой я не смогу тебя научить, — говорит он медленно. — Любовь — это... она во всех этих книгах и историях только потому, что никто так и не смог её логически объяснить. — Я не понимаю, — жалуется Матильда. — Однажды ты поймёшь, — произносит Фрэнк. — И тогда ты узнаешь. Такое нельзя узнать, такому я не могу тебя научить. Ты просто однажды... узнаешь это. — Но почему она умирает? — интересуется Матильда, внимательно глядя на книгу в своих руках. — Это не сражение, она делает это сама с собой. — Потому что, — начинает Фрэнк, потом колеблется немного. — Любовь заставляет людей делать те вещи, которые они обычно бы не стали делать. — Какие например? Фрэнк медлит. — Например, любить тех людей, которых они не должны, — аккуратно говорит он. — Или тех, кого не одобряет общество. Матильда на мгновение затихает. Задумывается. — Как, например, она не должна любить Монтекки? — спрашивает она, переводя на него взгляд. — Именно, — кивает Фрэнк. — И только к финалу пьесы все они понимают, что эти правила и причины, которые они выдумали, чтобы два человека не могли быть вместе, являются горем для каждого из них, а не только для Ромео и Джульетты. — Это так грустно, — говорит Матильда. Фрэнк чувствует ком в горле и замирает, чтобы сглотнуть и сделать голос более устойчивым. — Это так, — наконец произносит он. — Именно поэтому это — трагедия. Матильда затихает, свешивая ноги с края фаэтона. — Хочешь, мы начнём другую историю? — аккуратно интересуется Фрэнк. Матильда моментально трясёт головой. — Нет, я хочу закончить. Я просто... я просто не хочу быть Джульеттой. — Она поднимает голову, глядя на него. — Вы прочитаете её строки?” — Я... — неловко начинает Фрэнк. — Я не знаю... — Я их прочту, — говорит Джерард Матильде, пугая Фрэнка. — Мистер Айеро может быть Ромео. Так подойдёт? Она кивает и усаживается поудобнее на фаэтоне. — Ромео уже умер в склепе, но Джульетта просыпается и отправляет монаха прочь, — произносит Джерард, просматривая страницу перед собой. Он встаёт на ноги, делает глубокий вдох и начинает. — Я губы поцелую:       Быть может, яд еще на них остался,       Чтоб перед смертью подкрепить меня. Фрэнк замирает на месте, как только Джерард начинает цитировать строки — не с листа, а по памяти. Он следит за Фрэнком, при этом не размахивая руками и не ходя по комнате, как он это обычно делает, а его речь тихая, сосредоточенная. Фрэнк удивляется, когда чувствует его руки на лице — он даже не успел проследить за тем, как Джерард сделал три шага в его сторону, при этом не прекращая говорить. Его пальцы такие мягкие, а Фрэнк задерживает дыхание. Поцелуй короткий и сухой, но он длится на пару мгновений дольше, чем положено для простого исполнения сцены. Глаза Фрэнка закрываются против его собственной воли, а всё вокруг сужается до покалывания от тепла, исходящего от подушечек пальцев Джерарда, удерживающего его челюсть. Прикосновений больше нет — поцелуй завершён, — и Джерард отстраняется назад, но всё ещё не покидает личное пространство Фрэнка, хоть и убирает руки в сторону. — Теплы они, — шепчет Джерард. Фрэнк чувствует себя так же, как и при сильной болезни, он не может вздохнуть, а грудь болезненно сдавливает. Однако это не болезнь, а он сам, и его ужасные, слабые внутренности, которые заставляют его краснеть. — Это было очень мило, — одобрительно кивает Матильда. —Теперь часть с кинжалом. — Да, Дядя, — соглашается Джеймс, стоя рядом с ней. — Что ж, конечно, — говорит Джерард, отходя ещё на шаг и поворачиваясь к детям. — Самая лучшая часть — нож в сердце. — Он изображает движение, быстро прорезая свою собственную грудь, и дети улыбаются этому страшному моменту прошлого. — Простите меня, — шепчет Фрэнк, не успевая даже подобающе откланяться, и бежит к двери, прочь из кабинета. Он на мгновение ужасно боится того, что Джерард отправится за ним, и тогда ему придётся объяснять своё поведение, но холл совершенно пуст, а Фрэнк удерживает себя от бегства — кто-нибудь может услышать или увидеть его — и ему приходится поспешить к западной двери и лестнице для прислуги, чтобы скорее выбраться на свежий воздух. На улице стемнело слишком рано, из-за шторма и скорой зимы. Фрэнк не собирается задерживаться надолго, он просто...он просто не может оставаться внутри, видеть, как Джерард смеётся ему в лицо, а дети задают свои вопросы. Фрэнк кладёт руку на щеку, туда, где лежала кисть Джерарда, и чувствует себя таким ужасно отвратительно глупым. Он спешно уходит дальше от дома — он находится с противоположной стороны от окон кабинета, поэтому никто не увидит, куда именно он идёт. Фруктовый сад тих, если не считать шуршания мертвых листьев под ногами и постепенно усиливающегося ветра, бьющего по лодыжкам. Он продолжает идти до тех пор, пока больше не может видеть дом через просветы между ветками над головой. Он останавливается, на мгновение закрывает глаза и дышит. Раздается медленно нарастающий звук, похожий на аплодисменты, но Фрэнк понимает, что это приближается шторм. Дождь стучит по ветвям деревьев над ним, но без листвы, как в тёплое время года, Фрэнк обнаруживает, что быстро промокает. Бесполезно — он должен вернуться, оставаться на улице в такую погоду — это смертный приговор для него, и даже его страха перед возвращением недостаточно, чтобы удержать Фрэнка здесь. Он поворачивается и направляется обратно тем же путем, которым пришел, но резкий ветер пронзает всё пространство между стволами деревьев, принося с собой такой сильный холод, что заставляет Фрэнка зайтись в приступе кашля. Вот только кашель на этот раз не прекращается, его невозможно остановить — истощение, которое он игнорировал, аппетит, который практически отсутствовал, всё это доходит до предела, и он не может контролировать своё тело, не может остановить происходящее. Он стоит на коленях в грязи, ладонями упираясь в быстро промокающую землю. Фрэнк кашляет и видит кровь — брызги крови резко выделяются на белой рубашке, и всё внутри холодеет, а он задыхается от её вида, вызывая этим новый приступ неконтролируемого кашля, и он знает, он знает, он уже видел такое раньше. - Его лицо закрыто простыней, но Фрэнк все еще различает силуэт своего отца. Ткань влажная, пропитанная потом, прилипает к его скулам, к носу, ко всё ещё приоткрытому рту. В комнате слишком тепло, но окна закрыты, а шторы задёрнуты. Поздняя летняя буря за окном бьёт по стеклу, заглушая звук тихого плача его матери и заполняя пустоту, в которой его отец молча умер. Он делает шаг вперед — может быть, чтобы утешить мать, или прикоснуться к простыне, посмотреть, тепла ли она, или просто чтобы прервать момент, который кажется таким застывшим, Фрэнк не совсем уверен, но его мать быстро поворачивается на шум. Она смотрит на него так, словно никогда раньше не видела, и Фрэнк видит, что она очень обеспокоена, а верхняя пуговица её платья полностью оторвалась, и лишь только нить свисает вниз. Он кашляет, с трудом преодолевая удушающий воздух комнаты, и она хватается за недостающую пуговицу, другой рукой сжимая простыню в кулаке. Мать ничего не говорит, но он чувствует, что дядя хватает его рукой за шею и выводит из комнаты, закрывая за ними дверь. Существует только буря и неясный шум, когда он сидит и ждёт на одном из слишком высоких стульев у двери, проводя носками ботинок по ковру, стараясь не издавать ни звука. - Уже льёт как из ведра, шторм ужасный и промораживает до костей, а Фрэнка трясёт так сильно, что он с трудом может стоять. Ему срочно нужно домой. Он обязан вернуться. Он смотрит вверх, не обращая внимания на кашель, и не может различить даже отдаленных огней поместья, которые раньше проглядывали через ветви. Молния сверкает ярко и резко, озаряя землю, а гром превосходит его собственный жалкий вскрик. Он толкает своё тело вперёд — шаг за шагом, руками цепляясь за скользкие корни деревьев, но всего становится слишком много, он не может дышать, он не может дышать, и ему кажется, что сверкают ещё молнии, но это всего лишь ослепляющие белые пятна перед его глазами. Он закрывает глаза, вскрикивает, отчаянно пытаясь вздохнуть, и падает. * Он видит свою мать, в платье с оторванной пуговицей, она стоит возле стены гостиной. Он умирает, корчась на полу в агонии, а она смотрит, тихо плача. — Однажды ты умрёшь от простуды, — говорит она, так грустно и тихо, что Фрэнк может с трудом её расслышать, особенно если учесть шум мёртвой листвы вокруг. — Это лучшая часть, — произносит Матильда. — Она такая драматичная. Она держит его маму за руку, обе они совершенно неподвижны. Угольно-чёрные кудряшки Матильды свисают вдоль её лица, и на ней то яркое платье с праздника, только подол платья грязный и порванный. — Чуму на ваш дом, — говорит она. — Чума на оба ваши дома! — Матильда, — хрипит он, рукой пытаясь подозвать её ближе, но она шарахается назад, скрываясь в тени гостиной. — Чума на оба ваши дома! — повторяет она, а потом они все исчезают. * Он снова в пабе Далтона, ожерелье его мамы зажато в его ладони, от его кожи всё ещё несёт джином. Незнакомец из книжного магазина здесь, удерживая его рукой за шею, и стоит он настолько близко, что Фрэнк может почувствовать запах его одежды, мокрой от дождя. — Ему нравятся твои глаза, — говорит Джерард, где-то сбоку от него, но когда Фрэнк оборачивается, то он понимает, что это Джерард держит его за шею, при этом выглядя очень грустным и расстроенным. — Это такая редкость, когда ты ими хоть на кого-то смотришь. Ты знаешь, на что они похожи? — Джерард... — начинает Фрэнк, а Джерард меняет положение своей руки, зеркально удерживая Фрэнка за челюсть, как во время поцелуя в пьесе, но проводит большим пальцем по его губам. — Ты же знаешь? — Джерард спрашивает ещё раз, наклоняясь ближе, но Фрэнк всё ещё может почувствовать, что мужчина из книжного магазина всё ещё нависает над ними, и он закрывает глаза. * Фрэнк оборачивается, и его отец сидит за пианино между двумя окнами. — Привет, мальчик мой, — говорит мужчина, не отрываясь от игры. Мелодия бодрая и простая — похожая на очень старинную колыбельную. Фрэнк пытается приблизиться, но каждый раз, как он двигается, комната перемещается вместе с ним, меняясь под его ногами так, что ему никак не удаётся увидеть лицо отца. Он может различить только затылок, размах плеч и то, как рукава его рубашки закатаны до локтя. — Я тону, — говорит Фрэнк, потому что он может чувствовать воду в своих лёгких, её так много, что она вытекает из уголков глаз, стекая по щекам маленькими ручейками. — Тогда плыви старательней, — отзывается его отец, удобнее усаживаясь на скрипучий стул, чтобы сыграть припев. — Научи меня, — просит Фрэнк, и вода теперь вытекает из его рта, насквозь пропитывая одежду, и он ругается тому, что верхняя пуговица его рубашки оторвана. — Я не могу, — говорит его отец. — Тебе просто нужно знать. * Фрэнк открывает глаза. В комнате полумрак, он даже не может понять где он — он вдыхает, шатко, но облегчение от того, что он снова может дышать, заставляет его руки трястись. Он так слаб, что даже не может оглядеться вокруг. Но потом он чувствует руку на своём лице и закрывает глаза, наслаждаясь приятным прохладным освобождением, а потом проваливается в темноту. * Фрэнк открывает глаза, и на этот раз в комнате чуточку светлее. Он с трудом может двигать головой — она ощущается так, словно все мышцы сжались в судороге, как будто он был в каком-то бою. Он снова кашляет, немного легче, и осознаёт, что вся эта боль исходит от лёгких, словно все силы его организма направлены на борьбу с ними. Он слегка наклоняет голову и удивляется тому, что... что он в доме, но не в своей собственной спальне. Комната чуть больше, обставлена богаче, и Фрэнк осознаёт, что он в другом крыле поместья, там, где располагаются хозяйские спальни. Мягкий свет рассвета подсвечивает всю комнату, тяжёлые шторы практически полностью закрывают окна. В углу стоит кресло, и... Джерард сидит в кресле, крепко спящий, с руками, сложёнными на груди, прижимая к себе корешок книги. Его шея изогнута под странным углом, словно он и не собирался засыпать, его одежда мятая, не сочетающаяся между собой, и это так разительно отличается от того, как элегантно Джерард одевается обычно, что Фрэнк решает прищуриться, на тот случай, если это просто игра света, или его лихорадит. Однако это именно он, такой неподвижный, что похож на картину из галереи, и сердце Фрэнка болезненно сжимается. Неожиданно он снова истощён, всего пара движений забрали у него все силы, и, хоть он и сопротивляется, сон забирает его. * На этот раз он просыпается, чувствуя что-то холодное и металлическое на своей груди, но он держит глаза закрытыми и просто дышит, стараясь не делать каких-либо движений. — Гораздо лучше, — говорит голос, и холодный металл перемещается к другой стороне его груди. — Да, гораздо лучше. Это займёт ещё какое-то время, но заметно явное улучшение. — Фрэнк не узнаёт голос, но похоже, что он принадлежит пожилому джентельмену — металлический диск снова перемещается и — оу — это доктор. — Очень хорошо, что вы нашли его именно тогда, — произносит доктор, убирая металлический диск и застёгивая пуговицы рубашки Фрэнка. — Сомневаюсь, что он смог бы пережить всю ночь под дождём. Фрэнк не знает, с кем идёт разговор, потому что никто не отвечает, но он может расслышать тихий шёпот голосов и медленный звук закрывающейся двери в спальню, когда доктор выходит в коридор. Фрэнк приоткрывает глаза, и это... это Джерард, он стоит спиной к Фрэнку и смотрит из окна на лужайку. Его плечи опущены, он выглядит уставшим, и он массирует шею, словно его голова ужасно болит. Фрэнк против своей воли тихо кашляет, пытаясь заглушить звук, но ничего не выходит. Это выходит у него не так громко, но Джерард всё равно оборачивается, словно удивлённый. — Фрэнк, — произносит он и делает два огромных шага к кровати, очевидно заставляя себя остановиться. — Ты в... доктор только что ушёл, хочешь, я могу позвать его... Фрэнк мотает головой и закрывает рот рукой, чтобы приглушить очередной кашель. Джерард выглядит поистине напуганным. Однако Фрэнка это не остановит от разговора, ему нужно выговориться. — Простите меня, — наконец выдавливает он, всё ещё прикрывая рот рукой. Его голос сломанный и грубый, а ещё горло ужасно болит. — Сэр, я... — Нет, не надо, — прерывает его Джерард, делая полшага вперёд, поднимая ладони вверх точно так же, как в день их знакомства. — Не надо. Просто...поспи, если сможешь. — Чувствую себя так, словно спал несколько дней подряд, — говорит Фрэнк, тихо вздыхая. Он чувствует себя слабым, рубашка всё ещё влажная от лихорадки, хоть его лицо и более прохладное. — Так и есть, — ставит его перед фактом Джерард. — Прошло практически две недели. — Две недели... — начинает Фрэнк, а потом снова кашляет. Кашель его не такой сильный, как в фруктовом саду той ночью, но ему все ещё страшно взглянуть на собственные руки, которые он убирает, боясь увидеть на них кровь. Ничего нет, и он старается максимально расслабиться. — Тебе правда нужно отдохнуть, — говорит Джерард, делая ещё шаг вперёд, практически упираясь ногой в кровать. — Дети ужасно беспокоились о твоём здоровье. У них не было занятий неделями. Последнее, что я слышал — то, как они бегают повсюду, словно одичалые собаки. Фрэнк пытается придвинуться к краю кровати, но у него не выходит. — Я могу вернуться обратно на работу, я могу, просто... Джерард прерывает его попытки, упирая руку ему в грудь и толкая обратно в гору подушек на кровати. — Фрэнк, нет. — Я могу, — Фрэнк повторяет, слабо толкая его руку. — Я в порядке. Я правда в порядке, мне уже гораздо лучше, простите за то, что причинил вам неудобство, но... — Фрэнк, — говорит Джерард. — Ты чуть не умер. Я... мы подумали, что ты умер. Фрэнк останавливается, всё его тело замирает. — Поэтому ты останешься здесь, — бережно говорит Джерард, но в голосе сквозит строгость. — И тебе станет лучше. — Разумеется, — соглашается Фрэнк, немного задыхаясь. Мысль о том, что Джерарду пришлось его искать, а потом нести его сквозь бурю, ужасает его. Мысль о том, что кто-то другой или дети беспокоились о нем, возможно, видели его в таком состоянии, заставляет его сердце сжиматься от раскаяния. Он устраивается на подушках так удобно, как только может, и хотя сон не приходит сразу, Фрэнк закрывает глаза и дышит глубоко и размеренно, до тех пор, пока Джерард тоже не успокаивается, возвращаясь в своё кресло в углу. Он садится, глядя на Фрэнка, положив руку на лицо и выглядя, словно он далеко отсюда. * Медленно, но верно, Фрэнку становится лучше. По большей части, это ужасно скучно — он с трудом мог держать глаза открытыми всю неделю после лихорадки. Он спит целыми днями напролёт, в той же кровати, в той же одежде, однако однажды он просыпается и видит у изножья кровати хрустящую от чистоты и аккуратно сложенную ночную сорочку. Джерард практически всегда в комнате, приносит Фрэнку новые книги с полок семейной библиотеки. Фрэнк ведёт себя вежливо и скромно, избегает зрительного контакта в большинстве случаев. Пару раз он просыпается и видит Джерарда, стоящего возле окна или свернувшегося в кресле, с ногами, вытянутыми на подставку. Однако иногда он просыпается и видит Джерарда, внимательно смотрящего на него, совершенно неподвижного и молчаливого, затерявшегося в мыслях. Он случайно встречает взгляд Джерарда, а тот быстро моргает от удивления. Фрэнк опускает голову, разрывая контакт, момент разрушен, а Фрэнк отчаянно желает всё вернуть назад. Когда он лежит на кровати с закрытыми глазами, то может себе представить, как бы все было по-другому — но он не может мечтать слишком долго, потому что стыд за собственный поступок разъедает его изнутри, разрушая все идеальные фантазии. Он такой дурак, всего лишь лишний груз для дома, и теперь все в поместье об этом знают. * Спустя полторы недели после того, как жар окончательно спал, Фрэнк, наконец, встает с постели. Это почти потрясающе — снова стоять на ногах, такое благословенное облегчение. Он ковыляет к умывальнику, останавливается, чтобы присесть на комод у кровати. Этих небольших действий достаточно, чтобы капля пота стекла по его шее, но он быстро смахивает её ладонью и идёт дальше. Он не торопится, тщательно моет кожу, протирая лицо и затылок, за ушами и под носом. Фрэнк осторожно бреется бритвой из комплекта рядом с тазом, его руки все еще дрожат больше, чем обычно, а потом причесывает волосы. По всей макушке у него колтуны, должно быть, они от того, что он отчаянно метался по кровати в лихорадке; на его глазах наворачиваются слёзы, когда он с силой их распутывает. В угловом шкафу есть простая одежда — конечно, они достаточно внимательны, чтобы принести его собственные вещи, он не знает, почему так сильно этому удивляется — и он выбирает новое нижнее белье, новые брюки, свежую чистую рубашку, жилет и пиджак. Все это... чуть свободнее свисает с его тела, чем обычно, и он хмурится, дёргая за подол, пытаясь привести себя в порядок. Чтобы спуститься по лестнице, ему требуется примерно в два раза больше времени, чем обычно, Фрэнку приходится время от времени останавливаться и дышать, положив руку на бок. В конце концов ему удается спуститься, хотя его плану добраться до кухни и попросить немного еды у Шанталь полностью мешает присутствие Матильды и Джеймса, идущих рука об руку с Джерардом, по-видимому, выходящих из дома вниз к конюшням. — Мистер Айеро! — зовёт Матильда, моментально бросая руку Джерарда, чтобы через весь Главный Сад подбежать и вцепиться в штанину Фрэнка. Ему приходится покрепче вцепиться в перила, чтобы удержаться вертикально, но он чертовски рад их видеть, поэтому Фрэнк не сильно беспокоится о своём состоянии. — Вы в порядке, — говорит она, чуть дёргая его брюки. — Когда Вы вернётесь нас учить? Дядя больше не приходит так часто, и он постоянно не в настроении. — Матильда, — резко обрывает её Джерард. — Оставь мистера Айеро в покое. — Но... — начинает она отчаянно. — Нет, — снова прерывает он. — Мистеру Айеро нужно отдыхать. — Вообще-то, я чувствую себя гораздо лучше, — говорит Фрэнк, немного виновато. Джерард выглядит практически...разочарованным? Фрэнку тяжело стоять с нейтральным выражением лица, а не дёргать волосы или рукава рубашки. — Я рад это слышать, — отзывается Джерард. — Мы направляемся к конюшне, чтобы навестить лошадей... На улице достаточно серо, так что, я бы посоветовал тебе остаться здесь, у огня. Он поворачивается, чтобы уйти, а дети неуверенно следуют за ним, оборачиваясь, чтобы посмотреть на Фрэнка. Фрэнк делает последние два шага вниз, в сторону Джерарда, он не может остановить себя. — Джерард... — начинает Фрэнк, и Джерард моментально оборачивается. Дети останавливаются, а Матильда недоуменно глядит на них. — Сэр... — исправляется он, но Джерард просто оборачивается к детям, рукой показывая им продолжать дорогу. Он ждёт, пока они повернут за угол, стоя спиной к Фрэнку, держа руки за спиной. Фрэнку унизительно стыдно за свою оплошность перед детьми. Он сжимает руки по бокам от себя и просто дышит, собираясь со словами. — Если я...сделал что-то, чтобы оскорбить Вас, — говорит он. — Мне ужасно жаль, и я искренне извиняюсь. Джерард замирает на мгновение и наклоняет голову в сторону. — Я знаю, что тебе жаль, Фрэнк, — отвечает Джерард. — Ты уже ясно дал понять, что тебе жаль и ты виноват. Но, по правде говоря, я до сих пор не знаю, за что именно ты извиняешься. Фрэнк давится воздухом. — За то, что заболел? — продолжает Джерард, переводя взгляд с Фрэнка на лестничный пролёт за ней. — Потому что за такое не стоит извиняться, это не случилось по твоей воле или вине. За то, что скрывал симптомы? Возможно, но это тоже можно понять. Он ловит взгляд Фрэнка, а потом Фрэнк чувствует все это вновь, сродни новой волне ужасающего жара. — Тебе жаль за то, что ты сбежал, — продолжает Джерард, — или за то, что не сбежал достаточно далеко? Фрэнк молчит. Он не может ответить. Он просто не знает. Момент длится слишком долго. Джерард не кивает, просто глубоко выдыхает и плавным движением разворачивается на пятках, выходя из Главного Зала, через тот же проход, по которому прошли дети раньше. Фрэнк ещё долго стоит у лестничной клетки, даже после того, как его шаги стихли, он не может пойти следом. Он просто размеренно дышит и пытается не ощущать такое сильное чувство потери.