mirada.

«Я люблю тебя. даже если у меня нет настроения. Даже если на дворе осень. Даже если за окнами разные города. Я люблю тебя.»  — «Дневник памяти» Н. Спаркс В квартире Аккерманов было шумно в любое время суток. На кухне постоянно гремела посуда - это Кушель готовила домочадцам вкусные завтраки, обеды и ужины, параллельно шумел телевизор, показывая очередные мыльные сериалы для домохозяек. В гостиной вечером отец глядел футбол, развалившись в кресле, и громко кричал что-то провинившимся игрокам, говоря какие они хуёвые и что нужно бы повырывать им ноги. Что творилось днём, Леви себе слабо представлял. Обычно в это время они с Эреном носились по улицам, качались на качелях и катались наперегонки на старых ржавых велосипедах, что им отдал сосед Йегера. Все равно эти железяки ему были уже не нужны и пылились в гараже, а так хоть мальчишки добьют, чтобы не так жалко выкидывать было потом. Но иногда все же приходилось возвращаться домой на обед. В такие дни матери Леви удавалось найти детей на какой-нибудь очередной площадке и чуть ли не под руки уносить их в квартиру. Она была уверена, что мальчики голодают, но на деле глубоко ошибалась. Аккерман считал своим долгом накормить себя и младшего, когда тот проголодается, поэтому бессовестно воровал яблоки у старушек, что жили в частных домах. Его часто ловили за этим делом, ругались, хватали за ухо, называя «Глупым щенком» или «Малолетним бандитом», обещали обязательно пойти в полицию и донести на хулигана, но каждый раз Леви все сходило с рук. Поэтому он и не останавливался, порой ввязывая в передряги и Йегера, что героически оправдывал друга перед старушками. Эрен выглядел намного невиннее и чище, чем его чумазый приятель со своенравным характером, хотя был ещё большим жуликом. Жалуясь на жизнь, он вымогал у бабушек печенье и конфеты, а потом с победным видом делил «паек» с приятелем, что искренне восхищался хитростью и изворотливости младшего. Вот и сейчас Аккерман сидел на кухне, глядя «Scooby-Doo!» по «Cartoons tv», и неспешно поедал завтрак в ожидании прихода друга. В этот раз Йегер идти не спешил, что немного настораживало. Обычно мальчик приходил, когда Леви ещё зубы почистить не успевал, и они вместе сидели на кухне, смотря телевизор. А потом скорее бежали на улицу, чтобы в очередной раз найти себе приключений на пятую точку. Но вдруг в двери раздался долгожданный звонок. Мальчик улыбнулся и стал быстрее запихивать жирную яичницу в рот, чуть не давясь. Не хотелось, чтобы друг его долго ждал, да и он знал любовь мальчишки к мультикам. Сейчас опять засядет и будет не вытянуть на улицу. В доме Эрена телевизора не было, как и кроватей, стиральной машины, плиты и многого другого. Все это родители мальчишка продали, а на полученные деньги покупали наркотики. Что именно они употребляли, Леви не знал. Он только видел пару раз, как они что-то курили, а потом сразу начинали смеяться, обниматься и вообще радоваться жизни. Но в их районе это было нормой. Тут каждый второй был наркоманом или алкоголиком, поэтому мальчику не запрещали общаться с Йегером. В коридор, судя по звукам, вышла Кушель и быстро открыла дверь, впуская Эрена в квартиру. Аккерман сразу спрыгнул со стула и, застёгивая на ходу красную рубашку, выбежал из кухни. Младший стоял у порога и что-то рассказывал женщине, что внимательно его слушала и по-видимому уговаривала пойти и тоже позавтракать. Мать Леви прекрасно знала, что дома у Эрена еды нет, и всячески старалась сама подсунуть ему какие-нибудь фрукты или просто кормила его вместе с сыном. Но Йегер наотрез отказывался от еды. Видимо самому уже нетерпелось погулять. Увидев вышедшего друга, мальчишка ярко улыбнулся, демонстрируя беззубый рот. — Привет, — как обычно крикнул пацан, говорить тихо он абсолютно не умел. Да и не научился даже с возрастом. — Привет-привет… — промямлил старший, быстро шнуруя кроссовки, а после потянулся к матери, обнимая её за шею напоследок и смачно чмокая в щеку, — Спасибо за завтрак, все было очень вкусно. Пошли скорее, — обратился Аккерман уже к другу и схватил его за руку, потянув к выходу. — До свидания, миссис Аккерман, — крикнул Йегер и подчинился Леви, выходя за ним на лестничную площадку. Эрен быстро залез на перила и оттолкнулся от ступенек. Кататься таким образом было самым любимым занятием пацана и пусть он постоянно падал в конце, разбивая в кровь колени, но все равно каждый раз вставал и как ни в чем не бывало, выбегал на улицу. Вот и в этот раз, Леви, что неспешно спускался по лестнице, разглядывая исписанные неприличными словами стены, застал Йегера сидящим на полу и стирающим кровь с ободранных ладоней. — Аккуратнее надо быть, — фыркнул Леви и помог другу подняться на ноги, беря его за руки и стряхивая грязь с ладошек. Хоть он и не показывал, но он волновался за Эрена, причём каждый раз, когда он вытворял такие «трюки». Он давно понял, что чувствует к младшему что-то такое, что не испытывал ни к кому другому. Вот только название всем этим чувствам Аккерман найти не мог, поэтому и не говорил другу ничего о них. — Какой ты зануда, — Йегер громко фыркнул и выдернул руки из крепкой хватки. Он машинально вытер их о старые джинсовые шорты, что были полностью покрыты заплатками, и которые не мешало бы постирать, причём давно, а потом, не дожидаясь старшего, выбежал из подъезда. Леви только тяжело вздохнул и вышел следом. На улице светило солнце, ощутимо обжигая бледную кожу. Он ненавидел лето всей душой. За постоянный зной, за появляющиеся на лице ожоги и веснушки, за то, что приходилось париться в рубашках с длинными рукавами, чтобы потом не мучиться от боли. А вот Эрен лето обожал. Постоянно таскал старшего по лесам в поисках ягод, выпрашивал мороженное у продавцов и просто радовался жизни. Он и сам был олицетворением лета. Йегеру шёл лёгкий румянец, шла загорелая кожа, веснушки на его лице выглядели намного органичнее, чем на Аккермане. Старший постоянно удивлялся, как успевает подмечать такие мелочи. Но, тем не менее, неосознанно продолжал это делать, любуясь другом с лёгкой улыбкой и заслушиваясь его рассказами о книжках, что он успел прочитать. Взрослые часто говорили, что он должен испытывать подобное по отношению к девочкам, но этой самой «девочкой» для него стал именно Эрен, и ничего с этим поделать было нельзя. Весь день мальчики провели на улице. Играли в различные игры, купались в озере, что было за небольшой чащей, лепили из песка замки, успели даже подраться с местными хулиганами. Победу, правда, не одержали, но все равно были горды собой. Когда солнце стало уже уходить в закат, дети собрались домой. Леви как обычно пошёл провожать младшего, все равно их дома были на одной стороне улицы и по любому, чтобы попасть к Аккерману, нужно было пройти мимо старого и пугающего здания, в котором жил Йегер. И вроде все шло как обычно, они попрощались у двери в подъезд, за которой сразу скрылся Эрен, и Леви уже развернулся и пошёл дальше, как вдруг приятель выбежал обратно и догнал его, поворачивая к себе лицом. — Она не дышит… — прошептал ребёнок со слезами на глазах. Брови Аккермана полезли на лоб. Он схватил мальчика за руку и побежал вместе и с ним в нужную квартиру. Может, Эрен ошибся и все хорошо. Может, его мать просто спит. Леви искренне надеялся на это, но, когда подошёл к женщине, обомлел. Карла была жутко худой. Все лицо было покрыто какими-то прыщами и нарывами. Тушь размазана под глазами, а на голове творилось невесть что. Рядом валялся пакетик с какими-то кристаллами, а также трубка, с помощью которой она видимо и курила всю эту дрянь. Отец лежал на полу рядом с диваном. Весь ковёр был пропитан рвотой, а на усах Григория остался какой-то желтоватый порошок. От такой картины к горлу стали подступать рвотные позывы. Сдержать себя Леви не смог, поэтому быстро отвернулся, закрывая рот рукой и чувствуя в полости противный вкус желчи. Когда он наконец-то поднял глаза на мальчишку перед собой, увидел картину, что надолго врезалась ему в память. Эрен ревел, но в этот раз уже беззвучно. Слезы сыпались из глаз градом, а руки прошибало тремором. Аккерман молча выпрямился, вытер руки о джинсы и притянул к себе Йегера, крепко прижимая его к груди.

***

Аккерман резко открыл глаза, тяжело дыша и чувствуя, как намокла подушка под его головой. Леви принял сидячее положение и взъерошил волосы на затылке, чувствуя, как тело все ещё пробивает дрожью. Эрен часто приходил к нему во снах, именно поэтому Леви так любил это дело в последнее время. Он считал это своей единственной возможностью пообщаться с возлюбленным, как бы бредово это не выглядело. Но воспоминания из прошлого ему не снились никогда. Причём такие неприятные. Аккерман устало прикрыл глаза, потирая переносицу и поднимаясь с места. В горле пересохло и жутко хотелось пить, именно с этой целью он пошёл на кухню, стараясь вновь не глядеть на стены, быстро достал с полки старый икеевский стакан и налил туда воды. Он выпил все залпом, а потом поставил посудину на стол с громким стуком и поднял глаза к потолку. Тот день он запомнил надолго. Ничего не предвещало катастрофы, если бы не внезапная смерть родителей Йегера от передоза. Именно после неё Эрена увезли в детский дом, и они потеряли друг с другом связь на целых восемнадцать лет. Леви часто задумывался, а что было бы, не произойди всего этого? Были бы они вместе, сколько бы это продлилось, и выжил ли бы его мальчик? Эффект бабочки - достаточно интересный феномен, и художник был твёрдо уверен в том, что именно он так сильно повлиял на все события. Нужно же было обвинить ещё хоть кого-то в смерти возлюбленного, помимо того слепошарого водителя, что даже не подумал затормозить, увидев человека на дороге. Леви шмыгнул носом и отошел от столешницы. На часах было уже полдесятого, поэтому Аккерман пошел заниматься рутинными делами. Холодный душ, что быстро смыл пот и привел в себя все еще никак не отошедшего ото сна Леви, затем безвкусный завтрак и спальня, где он наскоро заправил кровать, а потом, накинув на себя первое попавшееся, вышел из квартиры на улицу. Его путь лежал на кладбище, на котором он стал уже частым гостем. Вокруг все казалось серым и безжизненным. Серый асфальт, серые эмоции, серые люди. Тошнило от этого однообразия, но именно таким стал мир после ухода самого близкого человека. Леви и сам прекрасно понимал, что всеми своими мыслями он только загоняет себя в еще большую депрессию, но ничего поделать с этим не мог. Старался сам привести себя в чувства, согласился на эту дебильную идею Ханджи с психологом, сделал все, чтобы окончательно не провалиться в эту пучину печали и отчаяния, но ни хрена не помогало. Мозг просто не хотел выбрасывать Эрена из головы хоть на секундочку. Сердце рисовало раз за разом невинный образ, а тело тосковало по горячим объятиям и поцелуям. Хотелось хотя бы на мгновение снова увидеть любимого, прижаться к нему всем телом и зацеловать розовые щеки. Хотелось услышать живой голос, а не электронную подделку из трубки. Но не всем «хочу» суждено сбыться. Мечты оставались мечтами, а Аккерман и дальше погружался в тоску, держась на плаву только благодаря воспоминаниям, которые, несомненно, резали сердце на куски, но все же позволяли снова вспомнить что такое «жизнь». Леви давно потерял суть этого слова. Он не жил, он существовал, и это самое существование было просто невыносимой мукой наравне с седьмым кругом ада по Данте. Перед тем, как идти на саму могилу, Леви всегда заходил в магазин, где покупал букет из 26 фиалок. Йегер любил эти цветы, да и Аккерман неплохо разбирался во флористике. Фиалки были символом смерти и печали еще у древних греков и их часто приносили на могилы молодым юношам и девушкам. Таким являлся и его возлюбленный, поэтому Леви просто не мог обойти этот цветок стороной. Нужное место он нашел сразу. Все же ходил туда Аккерман достаточно часто, да и оно явно выделялось среди других таких могил. Ухоженный участок с мраморной плитой и море цветов. Леви аккуратно открыл калитку и прошел внутрь, садясь на корточки перед каменной плитой и кладя букет на землю. — Привет… — он постарался улыбнуться и прикоснулся ладонью к ледяному камню, поглаживая его и представляя, что сейчас гладит возлюбленного, — Прошло два дня после того, как я к тебе приходил… а я ведь… Я ведь все еще не могу без тебя. Просто не выходит. Я безумно по тебе скучаю. По твоим объятиям… По голосу… По улыбке… По всему на свете. — художник тихо всхлипнул, жмурясь и стараясь сдержать слезы, иначе ведь снова разрыдается, как маленький — Я люблю тебя, Эрен. И тогда любил… И сейчас люблю… Помнишь… Как обещали друг другу. Вместе навсегда. А в итоге я снова остаюсь один, — по бледным щекам стремительным ручьём побежали слезы, а голос предательски задрожал. Так было каждый раз, когда Аккерман «навещал» парня. Он старался сдерживаться, давал себе каждый раз обещание не вести себя, как глупая девчонка, но каждый раз проваливал эту миссию.  — Я знаю, что ты всегда рядом. Чувствую это кожей. Вот только прикоснуться никак не могу. Это такой отстой, не правда ли? Тебе, наверное, противно, что я стал такой размазней, но уж прости. Ты сам меня таким сделал, покинув так рано. А я ведь хотел… Хотел предложение тебе сделать. Прямо на день рождения. Сомнительный подарок конечно, обрекать себя на жизнь с самым скучным и унылым в мире человеком, но какой есть. Ты же тоже любил меня, правда, малыш? Я может не всегда это замечал и не обращал внимания на слова. Честно, думал, что ты действительно уйдёшь к другому… И ты ушёл… Только вот не туда, куда мне казалось, будет вероятнее. Но тогда ты оставался. До последнего был со мной. А я, дурак, не ценил этого. Не обращал внимания на почищенные мандарины, что ты заботливо приносил мне, когда я работал. На просьбы позвонить, как куда-то приеду. На записочки, что ты клеил на холодильник с пожеланиями доброго утра, когда уходил на работу раньше, чем я соизволю проснуться. Не обращал… а сейчас жалею. Люди такие идиоты, всегда осознают ценность, только когда потеряют. И я один из этих самых дебилоидов, ведь даже не сказал тебе, как сильно люблю еще при жизни. А ведь эту силу ничем измерить нельзя, мелкий. Она мощнее самого лучшего двигателя, вот только бы была возможность с помощью неё вернуть тебя, я бы это сделал. А потом крепко обнял и больше никогда… Слышишь, милый, никогда не отпустил. Ты ведь мне мерещишься до сих пор везде. Наверное, я схожу с ума. И виной этому именно ты, мой мальчик… Ты очаровал меня с первого взгляда, а теперь я пожинаю плоды этой многолетней любви. Я ведь только потом осознал, что был влюблён в тебя, причём безумно, когда мы ещё детьми были. А ты все время отмахивался от заботы… Был таким же упрямым и несносным. Но все равно любимым. Всем сердцем и душой. Но сейчас их у меня нет, ты их украл и унёс с собой на тот свет… Надеюсь, ты меня сейчас слушаешь, жулик, а не катаешься по полу от смеха над тем, какой я слабый. Ведь твои глаза, самые яркие нефриты, до сих пор являются единственным огоньком, что держит меня на этой земле. Леви тяжело вздохнул и вытер в лицо, прикрывая глаза и стараясь успокоиться всеми силами. Не хорошо будет, если он, взрослый мужик, в таком виде сейчас поедет домой. Окружающим плевать на чувства, если даже сам Аккерман считает такой внешний вид не положенным, то они-то и подавно. Бросятся осуждать, говорить глупости, даже не задумываясь, что просто так мужчины не плачут. Им не положено, поэтому каждая их слеза содержит в себе намного больше боли, чем у тех же плакс девчонок. — Ладно, родной… Я пойду. Засиделся что-то у тебя. Ты, главное, не скучай, я скоро приду снова, — Аккерман поднялся на ноги и отряхнулся, снова поглаживая плиту напоследок и нехотя уходя за калитку. Он старался не оборачиваться, ведь прекрасно знал, что снова вернётся и уже не сможет заставить себя уйти. Да и как бы это не было глупо, элементарно боялся. Леви чувствовал чей-то взгляд в спину, причём каждый раз, когда уходил из этого не самого уютного места. Ровно такой же подстерегал его дома, каждый раз, когда с картин спадала ткань, и ровно таким же был взгляд Эрена. Его Эрена. Это заставляло Леви быстрее перебирать ногами, а иногда и вовсе под конец срываться на бег. Он успокаивался лишь тогда, когда видел железные ворота, окрашенные в черную краску, с табличкой «Woodlawn». Вот и в этот раз сердце перестало так быстро колотиться, грозя выпрыгнуть из груди, переломав все ребра, лишь когда Аккерман оказался за пределами кладбища. Он быстро поймал такси и поехал на студию, где его ждало еще больше портретов возлюбленного, а значит еще больше взглядов с полотен, от которых кровь застывала в жилах, слишком уж они были правдоподобными. Вдруг в кармане завибрировал телефон. Аккерман лениво достал его и посмотрел на экран, где высветилось — «Очкастая». Леви тяжело вздохнул и ответил на звонок, прикладывая трубку к уху. Говорить с кем бы то ни было вообще не хотелось, но просто так Ханджи никогда не звонила. Разве что поинтересоваться о состоянии здоровья, да и то это было только в первые недели после смерти Йегера, когда он себе места буквально не находил. Тут надо отдать должное, Зоэ действительно помогла ему не спиться и прийти в себя хотя бы немного. Она возилась с ним, как с маленьким, да и сейчас продолжала делать это, но хотя бы не так часто. — Что случилось, очкастая? — пробурчал Аккерман, откидываясь на месте и устало прикрывая глаза. Из трубки сразу послышался резкий и громкий голос Ханджи, от которого Леви болезненно поморщился. Вечно орёт так, будто пытается докричаться до него без телефона. — Привет, милый, у меня для тебя великолепная новость, — Аккерман удивлённо приподнял брови. Если к этому слащавому «милый» он уже привык и устал бороться, то вот каких-то вестей получать он от неё точно не планировал. — Да неужели? И какая же? — выдавать как-либо свой возникший интерес он не планировал, поэтому отвечал, как обычно, лениво протягивая слова, а в конце даже зевнул то ли для убедительности, то ли из-за того, что не выспался. — Я нашла следователя, который согласился пересмотреть дело о гибели Эрена. Это Эрвин Смит, между прочим он лучший эксперт в нашем отделе, — Ханджи говорила с такой искренней радостью в голосе, будто эта новость была действительно ахуеть какой классной. А по правде говоря для Леви все было иначе. Ладно, дело пересмотрят, может найдут виновного, что даже хорошо. Ведь тогда он наконец-то сможет набить, пусть даже и в суде, рожу этой твари, и никто ему не помешает хоть немного отомстить, хотя даже убийства этого человека в глазах Аккермана будет мало. Он забрал самое ценное, что только у него было и даже все деньги мира не смогут вернуть ему любимого. Но эта относительно хорошая новость омрачалась произнесённым именем. Про Эрвина он знал лишь из рассказов Йегера, которыми он донимал своего бойфренда вечерами за ужином. Даже тогда Эрен не мог расслабиться и забыть о работе. И судя по всему тому, что поведал ему юноша, Смит был далеко не самым положительным кадром, хотя в глазах большинства выглядел чуть ли не Питером Паркером. Мастер своего дела, вежливый, начитанный и приятный с виду мужчина был тем еще прохвостом и лицемером. Дело о его разводе с женой прямым образом касалось Эрена, так как он работал с самой миссис Смит и ее мужем, который обвинял ее в том, что она наркоманка, и планировал добиться у суда, чтобы их дочь отдали именно ему. И вроде бы, казалось, какой смелый человек, не боится в одиночку воспитать ребенка, несмотря на огромную загруженность на работе, вот только был один нюанс. Софи — жена Эрвина, ну никак не была наркоманкой. Эрен провел тысячу тестов, смотрел результаты медицинского обследования, и все это указывало на то, что она чиста. Но возникал вопрос, для чего в таком случае Смиту обвинять ее в таком страшном деле? А по итогу все раскрылось, когда к Йегеру привели дочку пары. Вернее, привезли. Девчонка была на инвалидной коляске и со слезами на глазах доказывала психологу, что ее мама хорошая. Естественно Эрен ей верил. Ну зачем ребёнку врать, тем более то же самое ему доказывали и собственные обследования. А Смит стоял на своем, предлагал деньги, ругался, угрожал расправой, но Эрен был непреклонен. Он просто не мог пойти на сделку с собственной совестью, и каждый вечер приходил домой разбитый и усталый. Йегер прекрасно понимал, что девочка отцу нужна только для того, чтобы получать на нее пособие по инвалидности, а ее мать могут лишить родительских прав из-за того, что Эрвин купит всех остальных в суде. Парень конечно и сам часто мухлевал, хитрил, но не когда дело касалось работы и судеб стольких человек. К тому же он — психолог, и его экспертизам будут доверять больше, чем словам какого-то мужика. Вернее, должны были. Но Эрен умер за два дня до суда, на его место назначили, как потом выяснилось другого человека, который повёлся на деньги. В итоге все случилось так, как Йегер и боялся. Софи лишили родительских прав, а девочку отдали Смиту, что был несказанно рад своей победе. Такой человек доверия у Леви не вызывал, учитывая то, сколько нервов он потрепал его возлюбленному при жизни и слова, которые отпускал в его адрес. Аккерман даже пару раз собирался пойти с ним на разборки, но сдержался, понимая, что Эрен только сильнее из-за этого разнервничается и вообще может в больничку слечь. Йегер все всегда принимал слишком близко к сердцу. Но сейчас нужно было смотреть на эту ситуацию иначе. Эрвин — хороший следователь и может помочь с этим делом, а какой он там человек — дело двадцатое. Им, в конце концов, вместе не в поход идти. — Ну… Что могу сказать… Это здорово. Вот только раскрывать то там нечего. Сама понимаешь, несчастный случай, — Леви тяжело вздохнул и потупил взгляд в кресло. Тяжело было осознавать, что его любимого не стало только потому, что какой-то водитель — невнимательная свинья, испугавшаяся ответственности. Может если бы он затормозил или хотя бы забрал и отвёз пострадавшего в больницу, пусть и после дела, то Эрена могли бы еще спасти и сейчас они были бы вместе. Но, ничего просто так не бывает. Видимо судьба решила преподать Аккерману жестокий урок, показав какой он эгоист и редкостная мразь, что не ценила самое ценное в жизни. — А если преднамеренное убийство? Может твой Йегер был не таким уж белым и пушистым? Перебежал кому-нибудь дорогу или ляпнул что-то, о чем стоило молчать? Это кстати вполне вероятно, зная его характер, — протараторила Ханджи. Вот чья бы корова мычала, а её лучше бы молчала. Леви оскалился на такую нелицеприятную характеристику для идеального в его глазах возлюбленного и громко фыркнул, показывая Зоэ, что ее слова явно ему по вкусу не пришлись. — Тогда сама лучше заткнись. Кому он мог сделать плохо? Ты же знаешь, что Эрен был слишком добрым для этого. Конфету у ребёнка забрать не способен, — Леви слегка нахмурился. Хоть он сейчас и отрицал версию Зоэ, головой то чётко понимал, что ее теория имеет право на существование. Все же Йегер в суде работал и вечно крутился в этой криминальной среде. Может, действительно, что не так сделал, а потом отхватил за это по шапке. Но верить в то, что его мальчика убили, совсем не хотелось. От такой мысли было ещё больнее. — Именно его доброта и могла довести до такого исхода. Ладно, у меня дела, я побежала, — Аккерман, не прощаясь, сбросил вызов и убрал телефон обратно. Из-за этой трещотки голова стала ещё сильнее болеть. Да ещё и эти странные мысли насчёт убийства полезли в голову. А что если Йегера специально заманили в Бронкс, где не было ни камер, ни людей вечерами на улице, чтобы убить и остаться не пойманным? Схема на самом деле хорошая, а главное продуманная, только вот кому это было нужно? Какому вообще человеку выгодна смерть обычного психолога, пусть даже и судебного? Все это чушь собачья и обычное стечение ебанных обстоятельств. Тут и гадать то нечего. Через полчаса езды такси наконец-то подъехало к студии. Леви не глядя сунул водителю купюру в двадцать долларов и вышел из машины, быстро подходя к двери и открывая ее ключом. Сюда он не ездил уже давно. Все же проклятые картины пугали, а выкинуть или сжечь он их не мог. Память как-никак, а ей Аккерман последнее время дорожил больше всего. Вот портрет Эрена на входе, где он сидит за столом, а на нем вазочка с цветами сирени. Изящные пальцы касаются нежных лепестков, взгляд устремлен куда-то в сторону. Аккерман достаточно долго работал над этой картиной. Начал еще когда в клинике лежал. Тогда Йегер решил развлечь Леви и принес ему в больницу кисти, краски и холст. Пусть и не было пресловутого мольберта, и рисовать было сложно, Аккерман все равно получал удовольствие от процесса. Они говорили о всяких глупостях. Мечтах, тайных желаниях. Шутили, смеялись, развлекались как могли. Йегер действительно скрасил тогда унылые дни лечения, полные боли, ломок и остальных неприятных последствиях зависимости. Но он не ушёл от него. Ни тогда, когда он захлёбывался в своей рвоте и рыдал, царапая шею из-за адских мучений, был тощим и не мог спокойно даже воды попить из-за тремора. Ни потом, когда на Леви повесили клеймо бывшего наркомана и старались обходить стороной, тыча пальцем и шепчась за спиной. Тогда лишь любимый помогал ему снова найти себя в этом мире, поддерживал в каждом начинании и изо дня в день твердил, что все наладится. Леви улыбнулся воспоминаниям, а затем подошел ближе к портрету, прикладывая ладонь к щеке мальчишки, и нежно погладил ее, будто мог коснуться в реальности через бумагу. Но это все естественно было глупостью. Он хмыкнул и пошел дальше, оглядывая глазами всю студию и цепляясь взглядом за каждое полотно. На каком-то Эрен спит, крепко сжимая в руках подушку и хмурясь от солнца, что светит в глаза. На другом читает книгу, сидя на балконе. На третьем сидит на берегу моря и наблюдает за тем, как огромные волны разбиваются о камни, а над водой летают чайки, видимо предсказывая скорый шторм. Картина за картиной, полотно за полотном, воспоминание за воспоминанием и Леви сам не заметил, как приблизился к «венцу» своей коллекции. Огромный портрет, где помимо самого Эрена никаких деталей не было. Его мальчик просто смотрел прямо перед собой, не улыбался, как на остальных, не был занят чем-то посторонним. Но в этом взгляде было что-то такое цепляющее и необыкновенное, что Леви просто глаз отвести не мог. Это были не глаза, а два огромных ярких нефрита, в которых блестели лучики ласкового солнца на заре, зеленела молодая трава, как та, что растёт на лугу и отражался, казалось, весь живой мир. Они и были этим миром для Аккермана. Были путеводным огоньком, что всегда подсказывал куда идти, если Леви заблудился сам в себе и своих желаниях. Были тем самым стержнем, что из последних сил держал его в этом мире. Ради них, ради этих глаз и этого выразительного взгляда он все ещё жил. Ради того, чтобы именно они сейчас смотрели на него с неба и не роняли слез отчаяния и боли за страдания Леви, а глядели с гордостью и верой в лучшее. Как и раньше.