полынь

Клыки прорывают кожу, и Тэхён хрипит, намертво вцепившись в чужую руку. Чонгук не отпускает до тех пор, пока на каком-то инстинктивном уровне не понимает, что — всё, свершилось, можно разжимать челюсть. Он и разжимает, пару раз мазнув языком по солоноватой коже ради дезинфекции и свёртывания крови. Тэхён ещё не волк, но волком смотрит. Это выглядело бы даже грозно, если бы не пижама в разноцветный горох и пушистые тапочки-зайчики на ногах. Ох, родители Кима в соседней комнате, спят давно, но Чонгуку кажется, что они здесь одни-одинёшеньки. Это будоражит. — Зачем?.. — бормочет Тэхён невнятно, едва в силах открыть рот. — Я никогда не хотел… — А я не смогу без тебя, — шепчет Чонгук, носом задевая нежную мочку его уха. — Вот такой я эгоист. Тэхён уже не бьётся в руках пойманной птицей, не кричит и не пинается. Растёкся подтаявшим десертом, влажными глазами глядя прямо Чонгуку в душу. — Тебе теперь много чего нужно будет. И много чего нельзя, — говорит тот. — Но ты привыкнешь, все привыкают. На плите так вовремя кипятится молоко. Чонгук переливает его в чашку-непроливайку, после поднося к бледным губам Кима. Тот фырчит. — Не люблю молоко. — А придётся. Тэхён вертится как уж на сковороде. Чонгук вздыхает, думая о том, что более строптивого щенка нужно ещё поискать. Он и сам-то раньше был оторви да выбрось. Но как-то переросло, сгладилось. Чонгук пытается пересадить Кима на диван, но тот цепляется своими ручками-спичками за его плечи. Ни в какую. Чон сдаётся. Вздыхает, тянет носом воздух, отмечая, что горечь уже не такая. Всё ещё есть, но уже что-то вроде миндаля или же гречишного мёда. — Представь, как будут рады родители, — говорит он, поглаживая Тэхёна по спине, когда тот нехотя хлещет молоко. Словно хочет побыстрее с этим разобраться. — Ага. Мохнатому сыну. — Зато живому. Чонгуку надо бы обидеться, ссадить Кима да хоть бы на пол, вспомнить о гордости, о том, что волки — народ норовистый. Но он лишь приваливается, утыкается своим лбом в чужой. Тэхён захлёбывается, разбрызгивая молоко. А потом хохочет. Чонгук замирает, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть. Впервые за целую неделю Ким смеётся. И Чонгуку кажется, что лучше звука не найти. — Чего так смотришь? Влюбился? У Тэхёна всё ещё отталкивающая внешность. Он всё ещё тощий, угловатый, практически без волос. Одни кожа да кости. И огромные карамельные глаза. — Да. Влюбился. На бледных впалых щеках Кима впервые появляется румянец. — Да ну тебя!.. Чтобы доказать правдивость своих слов, Чонгук прижимается близко-близко, закусывая свою нижнюю губу. Ему так хорошо, насколько же и больно. На волосинке же, за шаг до необратимого. — Жду не дождусь того, как ты обращаться будешь. Чувствую, будет та ещё умора. Тэхён цыкает недовольно, но улыбку с лица не убирает. А потом засыпает, роняя чёртову чашку-непроливайку. Чонгук поправляет его хлопковую шапочку, поднимаясь и удерживая его вес. Лёгкий, как пёрышко. Укладывает на кровать, не забыв укрыть одеялом. Теперь остаётся только ждать. Чонгуку жуть как любопытно, каким Тэхён станет. Сильным и смелым? Или таким же, как сейчас — хитрым манипулятором. Да хоть самым злобным во всём мире, только бы никуда не… Уходил. А уж Чонгук проследит, воспитает, покажет, расскажет, научит, поддержит. На то и нужны… Друзья?.. — Нет уж, — усмехается Чон, проводя рукой по своим смоляным волосам. — Нет. А Тэхён, оказывается, скулит во сне. Мило.