Бог без алтаря (God of Nothing)

      Его зовут риддловой тенью. Оно и понятно: они с Риддлом немного похожи. У обоих бледная кожа, оба очень худы, у обоих темные волосы и запавшие глаза. Хотя порой, когда на приютских нападает особенно мерзкое настроение, его обзывают риддловой «гончей». Ему кажется, что «гончая» звучит слишком уж драматично и очень обидно, и его раздражает то, что по имени к нему никто больше не обращается.       Риддлу он сразу нравится — и это видно. Слово «нравится» даже не совсем подходит для описания ситуации. Гарри давно уже понял, что с тех пор, как Риддл смыл красное с его рук, он стал принадлежать Тому. Гарри порой думает, что оказался в более чем забавной ситуации — но все как-то работает. Он всюду ходит за Риддлом, сдержанно изгибает бровь, пока тот ищет приключений на свою голову, скалится и рычит на тех, кто пытается Тому навредить (таких хватает — они быстро учатся).       В ответ Риддл заботится о нем. У Гарри теперь больше еды, и она вкуснее. Он может выбирать, чем заняться. Теперь ему можно читать потрепанные учебники после самих уроков. На следующую же после происшествия ночь кровать Гарри оказывается перетащенной к кровати Риддла. На кровати лежат две подушки и толстое одеяло (так вот куда тот делся, оставив Гарри на кухне).       Гарри еще не понял, почему Риддл стал таким, какой он есть — и не то чтобы у него была возможность спросить. Он держит ухо востро и прислушивается ко всякой сплетне про Риддла, но, похоже, никто ничего особенно и не знает. Личность Тома — абсолютная загадка, так что Гарри вслушивается в каждый клочок информации, что ему удается достать — вдруг что-то действительно окажется правдой.       Проблема только в том, что никто этого не обсуждает при Гарри. Он их понимает, правда: он и сам Риддлу не доверяет. Тот всегда сладко ему улыбается, всегда гладит его по голове, треплет по плечу, но…       Но иногда, когда Гарри не успевает за Риддлом, тот улыбается той самой улыбкой и ведет пальцами по предплечью, спускаясь к запястью — чтобы затем сомкнуть там пальцы — и это неприятно, это наказание, — и Риддл склоняет голову набок, с удовольствием наблюдая за тем, как Гарри пытается поспеть за ним.       Так же крепко Риддл держит Гарри и теми ночами, когда тот просыпается, сбегая от воспоминаний об аде, окрашенном всеми цветами оранжевого, и с облегчением хватаясь за пальцы на собственном запястье. Утром после таких ночей бывают синяки, но ему плевать: ему нравится надавливать на отметки пальцами и, ощущая боль, напоминать самому себе: все это был лишь сон. Риддл ничего по этому поводу не говорит, а Гарри совершенно не представляет, какое у Тома выражение лица в кромешной тьме. Тем не менее, ему кажется, что Риддл неотрывно смотрит на него, пока Гарри, вымотанный и заплаканный, снова не засыпает — теперь уже без сновидений.