Карточный долг, или перевоспитание Ипполита Муравьева-Апостола

Признаться, Ипполиту ужасно хотелось сбежать, ослушаться приказа Кузьмина, ждавшего его у порога. Окинув взглядом спящих товарищей, Поля поочередно подошел к ним, руку положил на лоб каждому, прислушался к мерному дыханию и мысленно попрощался. Верно, встанут они поутру, не застанут Ипполита и растревожатся, Илюша наверняка панику поднимет, но такую, тихую, яростную, в нем страх всегда молча проявлялся — он замолкал, бледнел весь и переживал сильно. Николаша же краснел обычно, рвался немедля решать проблему, не готов был выжидать. Поля усмехнулся, решив, что вместе они справятся с его потерей, а там уж доберутся они с Кузьминым и ротой его до ближайшей почтовой станции, так он письмо отправит друзьям, чтобы дел не натворили и не плакали по нему — свидятся, даст бог. Спустившись обратно, застал Кузьмина, привалившегося к дверному проему и, казалось, спавшего. Как конь, ей-богу, Ипполиту вдруг смешно так стало, оттого он дернул Кузьмина за нос да и выскочил из дому. Заспанный, потревоженный Анастасий ни слова не сказал на его детскую шалость, лишь молча шел рядом с Ипполитом, пока до казарм добирались, изредка хватал за шкирку, как котенка, и подтаскивал ближе, не разрешая далеко уходить вперед. В казармах рота уже ждала командира, готовая выдвигаться. Ипполит насчитал человек десять и ревностно отметил, как заулыбались солдаты, завидев Кузьмина. — Знакомьтесь, братцы, Ипполит Иванович Муравьев-Апостол, идет с нами, обращаться, как со своим, привилегий не оказывать, мы тут все равны с вами. А вы, — Кузьмин даже не повернулся к нему, — Ипполит Иванович, солдат моих слушаетесь. И меня тоже слушаетесь. Провинитесь — накажу, как своих наказываю. Ипполит лишь поджал губы, хмуро взглянул на растерянную роту — верно, не понимали они, на кой им Муравьев сдался, отчего должны они брать его с собой, делить с ним еду, тревожиться о каком-то мальчишке, и пусть даже знали фамилию его и брата его — Сергея Ивановича — любили и уважали. Когда выдвинулись из города, Кузьмин невольно следил за Ипполитом, оказывался рядом, будто Муравьев вот-вот сорвется с места и убежит куда глаза глядят. Нет уж, Анастасий Дмитриевич, раз выкупили вы Полю, раз решились ношу такую на плечи себе взвалить, так извольте, Ипполит был готов, сцепив зубы, слушаться. Признаться, Поле в таких походах участвовать не доводилось прежде. Уже к середине дня он изрядно утомился и с завистью смотрел на солдат, которым, казалось, совсем не в тягость было идти по дороге. Хоть Илья и бранил его часто за упрямство, однако теперь Ипполиту оно пригодилось. Он пристроился рядом с одним из солдат и завел тихую беседу — свою слабость списывал он на тяжелые минувшие ночи, вот бы по-человечески отоспаться, и он не уступит самому сильному в роте. — Морозов, — кивнул солдат, улыбнувшись Ипполиту, — Василий. А вы, выходит, брат Сергею Ивановичу? — Он самый, — Ипполит обернулся на Кузьмина, тот шел рядом со строем, оглядывал каждого солдата и будто нес на лице извечную маску тревоги, сводя брови и щурясь. — Василий, расскажите о командире своем, каков он? Морозов заулыбался, закашлялся и тем привлек внимание Анастасия. — Василий, будешь трепаться — первым в караул пойдешь, — Ипполит и сам, на манер Анастасия Дмитриевича, свел брови, губы поджал и обернулся на него. Отчего-то ни Василий, ни Кузьмин не выглядели так, будто командир только что наказанием пригрозил. Морозов коротко рассмеялся и перевел тему, заговорив о семье. — …вот мы пока движемся к югу, невеста моя уж там, в Житомир отправил ее, как узнал, что там служить велено… — У вас невеста? — Смешно, не правда ли? Гляньте на меня, бледный, собой нехорош, достатку пока нет, а она на меня посмотрела, Анечка моя, сокровище, восемнадцать лет ей стукнуло, я-то постарше буду, из ума, видать, выжила, что со мною жизнь связать свою решилась. Муравьев, утомившийся в дороге, с удовольствием слушал Василия, порой обернуться себе разрешал на Анастасия Дмитриевича и отчего-то радовался, замечая, как тот улыбается, на солдат своих глядя. — …и Анастасий Дмитриевич мне жениться дозволил, хоть и не положено, вроде как, доходу нет должного, авось не прокормлю, но Анастасий Дмитриевич поверил, что буде, справимся, вдвоем ведь, вдвоем не страшно… Морозов еще долго о невесте своей прекрасной сказывал, Ипполит живо рисовал в мыслях портрет ее, доброй, юной девушки, полюбившей Василия, вот такого, неученого, зато доброго уж больно. Василий пару раз останавливался, спрашивал, не нужна ли стоянка, все ему казалось, что Ипполиту тяжело идти — и правда, тяжко было, но Муравьев, замечая цепкий взгляд Кузьмина, гордо вскидывался и лишь шагу прибавлял, не считая нужным даже отвечать на вопросы эти. Да и самому Морозову бы стоянка не повредила, весь он бледен был, хоть под таким пеклом шли, что щеки Ипполита горели огнем, а по шее пот струился. И как только у человека сердце вмещало беспокойство за ближнего, когда самому трудно? — Анастасий Дмитриевич, — отделившись от роты, Поля подошел к Кузьмину, сперва молча брел рядом, оба молчали, а после решился: — Василию будто плохо, быть может, привал сделаем? Не дойдет ведь. Анастасий и сам видел, что Морозову его тяжело приходится, за последние недели творилось с ним что-то, да только врача было не с руки вызывать — в Петербурге дел навалилось, и теперь Кузьмин винился, потому как Василия любил преданно, но так уж случается — винишься сам, а как указывает кто тебе на вину твою, так когтями ему в горло вцепиться готов, отстоять свою правоту, и уже не о Василии Кузьмин думает, а о том, как в глазах мальчишки выглядит нерадивым командиром, о роте своей не тревожащимся. — Василий не мальчик какой, — вырвалось против воли, но Анастасий, не уступавший Муравьеву в горделивом упрямстве, продолжил давиться словами: — И сам сказать мне может. Ежели молчит, значит, идти способен. Быть может, Ипполит Иванович, вам поход не под силу? Для себя привала просите? Ипполит стиснул зубы, быстрым шагом вернулся к Морозову под бок, руки на груди сложил и более не смотрел на Кузьмина, который, со своей стороны, только и мог, что прожигать взглядом темную вихрастую макушку.

*

Под вечер, хоть привалы Кузьмин и устраивал, невыносимо идти стало троим: Морозов, ничего не говоривший командиру и солдатам, однако под пристальным взглядом Ипполита, совсем сдал, побледнел весь, устало дышал, едва ноги волочил; Поле нестерпимо хотелось отужинать и лечь и теплую постель, проспать два дня и более не видеть хмурого Кузьмина; Анастасий же пожинал плоды бессонной ночи, какую скоротал на пороге дома Ипполита. Его такая злость брала, от усталости али от того, как упорно мальчишка шел вместе с его солдатами, не желая признаваться, что устал, хотя Кузьмин и видел — сам шел таким же. «Что ж это я делаю, — думал он, — ужель, пока Муравьев не признается, что невыносимо идти более, я солдат своих загоню вусмерть? И чего мне дался этот упрямец, к чему поднимает он во мне все самое темное, будто ил на дне реки баламутит?» В походах солдаты привыкли ночевать под открытым небом, но Кузьмин чувствовал себя измотанным и будто бы больным от переживаний душевных за Муравьева и Морозова, что решился поступиться уставом, принципами и всеми здравыми мыслями разом, как сделал это в случае с женитьбой Василия, когда любой другой ротный командир отказал бы хлопцу. По этой дороге Кузьмин знал трактир один, хозяин его держал хороший, втридорога не брал с постояльцев, ужины вкусные подавал, и Анастасий в душе своей надеялся, что теплая постель да возможность за столом хорошо посидеть скрасят его роте жизнь и подбодрят Морозова. Быть может, поблизости где врач живет, так Анастасий пошлет за ним. Солдаты, казалось, обрадоваться толком не сумели — не привыкли по трактирам ночевать, полагали, вновь в поле чистом устроятся. Ипполит, на чьем плече устроился Василий, молча посмотрел на Кузьмина, каким-то совсем своим, нечитаемым взглядом, каким порой — будто гвоздями — приколачивали его братья старшие, Сергей с Матвеем. Анастасий поежился, так хотелось ему встряхнуть мальчишку и стребовать объяснений, попросить не глядеть на него так более, лучше уж прожигай и дальше неудовольствием своим, раздражением, гордым взглядом, убери равнодушие только. Злясь на Ипполита, ушедшего наверх, в комнаты, вместе с солдатами, уводя за собой Морозова, Анастасий вытащил деньги, отпущенные Сергеем на содержание брата младшего, выложил перед хозяином и стребовал ужина горячего, размещения и себе с Ипполитом отдельную комнату спросил. — Анастасий Дмитриевич, так вы кровати все солдатами позанимали, отдельную спаленку подготовить могу, да постель уж одна будет, извиняйте. — Я и на полу могу, — отмахнулся Кузьмин, желавший Ипполита устроить на мягких перинах, и откуда только желание такое, что аж внутренности скручивало. Казалось, что мальчика этого должно на постелях мягких держать, и вновь Анастасий самого себя изничтожить был готов, так ему тяжело было от неизвестных доселе чувств. Необходимо отоспаться — это все нервы, а сентиментальность не солдатское дело, без нее Кузьмин столько лет прожил, оставив нежности светским кавалерам. Все дело в бессонной ночи. Вот отужинает и устроится на полу в натопленной спальне, а там все пройдет.

*

— Позвольте поинтересоваться, — едва Кузьмин заслышал тянущиеся гласные и мурлыкающе-приятную интонацию младшего Муравьева, то поспешил прикрыть глаза и тяжело вздохнуть. Сопроводив Морозова наверх, Ипполит пропустил солдат первыми разместиться по комнатам, куда кровати стащили, и сколько бы те ни настаивали, желая первым расположить Муравьева, Ипполит наотрез отказался, заявив, что место займет последним. Все же рота прежде остального, распоряжался здесь Кузьмин, а Ипполит был ему прицепом из-за попросившего об услуге брата. Привалившись к стене и глядя на солдат, Поле стало совсем грустно, будто не находилось ему места ни в Петербурге — у Илюши с Николаем теперь иная жизнь начнется, без него — ни в роте, где все словно дышало Кузьминым — его люди, его порядки, его желания — ни посреди дороги этой до юга. Поля боялся, вот приедет в Тульчин, где оставаться ему совсем не хотелось, а там Миша, и к чему Сергей его на поруки Бестужеву да Кузьмину сдал, что уж, не мог позволить брату доехать без провожатых и прямиком в Васильков? Ипполит не желал служить без Сережи. Стиснув кулаки, обернулся на окликнувшего его Морозова. — Вы бы полежали, ужин и здесь накрыть можно, не спускайтесь, — взмолился Ипполит, глядя на бледного Василия, тот грузно опустился на постель, хоть весу в нем было едва ли больше, чем в самом Муравьеве. — Хотите, Анастасия Дмитриевича упрошу за врачом отправить? Морозов прокашлялся, лег на постель и даже не ответил, так, махнул рукой, прежде ласково похлопав Полю по макушке, будто он мальчик совсем еще несмышленый. — Я подремлю только, Анастасий Дмитриевич разрешил… — Ипполит убедился в том, что Морозов уснул, укрыл его одеялом, еще раз окинул взглядом — Василий лег, не раздевшись, уморился совсем — и отправился вниз к остальным. Кузьмин нашелся за столом, куда подавали ужин, сидел он вместе с солдатами, и пока те гомонили, друг другу истории рассказывали наперебой, уже пригубив едва с разрешения Кузьмина, тот откинул голову на стену и сидел молча, не вступая в разговоры, будто отрешенный от внешнего мира. Ипполит, ощущая раздражение от собственной усталости, граничащей с легкой истерикой, словно нервы натянул кто-то, истончил, дерни за струну, и слезы из глаз брызнут, прямиком к Анастасию прошел, громкий стук каблуков вывел Кузьмина из оцепенения. — Анастасий Дмитриевич, я требую, чтобы вы обратили внимание на солдата своего Морозова, пошлите за доктором, иначе что вы за командир такой, — сказал и так испугался грозного взгляда Кузьмина, тяжелевшего с каждым сказанным его словом. Солдаты утихли, даже Степан, бубнивший скучную свою историю, какую в роте не знал разве что ленивый, умолк, вперившись взглядом в командира своего. Кузьмин стиснул зубы так, что желваки заходили. Да как смеет этот мальчик, младший в звании, бросать ему в укор такие слова? — Господин Муравьев-Апостол, — Анастасий медленно поднялся, его потряхивало от раздражения, неприкрытой злости, стыда перед солдатами и чего-то такого тоненького, что звенело внутри при одном только взгляде на Ипполита, бегавшего взглядом теперь по нему, Анастасию, глядевшего куда-то в грудь ему, подбородок, плечи, только бы взглядом с ним не сталкиваться. — Вы требуете, я не ослышался? — пока Ипполит молчал, Кузьмин баюкал чертей, дравших его изнутри, костры разводивших, чаны масла жгучего ему готовивших. Черти эти выли, кричали и плакали, чтобы вывел он мальчишку на улицу, высек, как полагается, в карауле оставил на ночь, однако Анастасий с болью признавал, что этот самый мальчик, казалось, о солдатах его беспокоился более него самого, вон, с Морозовым носился так, словно не первый день знаком с ним был. Кузьмин сложил оружие. — Будь по-вашему. Солдаты за спиной его разом выдохнули, постепенно разговоры разгорелись с новой силою, Степка опять завел свою волынку, забубнил о чем-то страшно неинтересном, и чего только никогда не затыкали его. А Кузьмин стоял перед Ипполитом, в грудь ему носом почти ткнувшимся, и дожидался чего-то. Муравьев наконец взгляд на него поднял, бросил тихое «благодарю» и занял место Кузьмина за столом. И вот теперь, немного выпив со всеми, Ипполит лез к Анастасию с разговорами. Знал ведь, нельзя ему позволять и капли в рот брать, да роте ведь разрешил, а Муравьева к солдатам своим записал — слово держать надобно, господин Кузьмин. Глядя на едва захмелевшего Ипполита, Анастасий раздраженно отмахивался от него, как от мухи назойливой, да только Поля не желал сдавать позиций. — Неужто из ротных средств разместить солдат дали? — шепнул Муравьев, не навалившись, но притеревшись сбоку. Анастасий шумно выдохнул, чуя горячее тело, к руке его за столом жмущееся, и равнодушно бросил: — Из ваших, Ипполит Иванович. — О чем это вы? Какие у меня средства, я проигрался весь, — тоскливо протянул Поля. — Сергей Иванович выслал, на содержание ваше. — Вы… — Ипполит отшатнулся, вспыхнул, рот так смешно приоткрыл и захлопнул вновь, снова открыл, Анастасий все мысли какой ждал от него, впрочем, понимая возмущение Муравьева. Ему брат денег высылает, а провожатый на роту свою спускает почти всю сумму. Да только из денег этих он для Ипполита кровать самую мягкую стребовал, ужин получше запросил приготовить, комнату натопить так, чтобы спать приятно было, не скупиться, и умывание утром подать. И никогда он этого Муравьеву не выдаст. Раскрасневшийся, ртом воздух хватавший, Поля выскочил из-за стола и быстрым шагом вышел из трактира. Кузьмин покачал головой на вопросительный взгляд некоторых солдат и потребовал скоро расходиться по комнатам. Врача в округе не нашлось, хозяин трактира доложил, ждать надобно день хотя бы, пока ближайшего привезут, у Кузьмина такого времени не имелось, решил он по пути с проблемой справиться, авось Василий отоспится да и придет в себя, легче ему станет. Пусть во всем виноват останется тяжкий день с бессонной ночью. Оставшись в одиночестве за столом, когда солдаты его поднялись наверх — спать укладываться, Анастасий сонно наблюдал за тем, как хозяин с женою со столов остатки еды собирают, кости для собак откладывают, знал Кузьмин, что и котов здесь столько живет, что порой, по весне, спать невозможно, так орут мерзавцы. Трактир делился надвое, дом просторным был, и напротив Анастасия загородка висела, штора плотная, из-за которой веселая музыка раздавалась. — Вы уж простите, постояльцы с той стороны дома гостят, я их угомоню, они вам спать не помешают, Анастасий Дмитриевич, — жена хозяина быстро-быстро бормотала, смеялась чему-то своему, улыбалась Кузьмину да спрашивала, не принести ли чего еще. — Не тревожитесь. Они не помешают. Из любопытства прошел к загородке, как к лестнице собрался идти, отодвинул штору и ахнул. В небольшой комнате два стола стояли сдвинуты, внутри женщины с мужчинами сидели, пили, ели, на гитаре играли, одна из женщин запевала, другие подхватывали, компания веселая, удалая, а в центре комнаты вместе с одной из барышень, вспоминая польку, весело выплясывал Ипполит. Анастасий встал как вкопанный, наблюдая за тем, как Ипполит подставляет ноги друг к дружке, как встречается ладонями с девушкой, как он, раскрасневшийся, смеется и широко руки раскидывает, в конце приземляясь на одно колено, залихватски прикрикивая. Звуки гитары стихли, Поля поднялся с полу и встретился взглядом с Кузьминым. Улыбка тут же сошла с губ его, весь он сжался, руками обхватил себя в подобии объятья, отказался от предложенной закуски и продолжения веселья и быстрым шагом вышел из комнаты, протиснувшись мимо Анастасия. Бегом помчался наверх, зачем-то Кузьмин бросился его догонять. Нагнал уж у комнаты, где солдат расположили, там и Морозов ночевал. Анастасий схватил Полю за плечи, развернул к себе, не дал взяться за ручку двери и прижал к стене. — Вы ночевать не здесь будете, Ипполит Иванович, — отчеканил и пожалел тут же о строгом тоне своем, и к чему только на мальчишку этого так строжился. — Я теперь часть роты вашей, Анастасий Дмитриевич, и ночевать со всеми стану. Ипполит вырывался из крепкой хватки, и уставший, злой Кузьмин попросту сгреб его в охапку, перекинул через плечо и унес в спальню, дверь на ключ закрыв немедля. Поля волком уставился на него, ладонь вытянул и потребовал: — Отдайте ключ. — Не отдам. Ложитесь в постель, Ипполит Иванович, до греха не доводите. — Отвернитесь. — Что вы, барышня, чтоб мне отворачиваться? Кузьмин из одного только упрямства не повернулся спиной к Ипполиту. Ему подумалось, Миша Щепилло не того Муравьева упертым бараном видел, вот бы он развеселился, когда б увидел, как Ипполит Муравьев-Апостол, не сводя с Анастасия взгляда, раздевается посреди комнаты их общей. Не потрудился ведь, паршивец, сапоги ровно поставить, вещи сложить, так и бросил их Кузьмину под ноги. Когда за исподнее взялся, Анастасий увидел — колеблется, рука дрожит — тогда подошел к Ипполиту, руку от ткани мягкой отвел, подержался за ладонь теплую, развернул спиной к себе Муравьева и толкнул к постели. Ипполит молча забрался под одеяло, едва коснулся головой подушки, как почти немедля провалился в сон, вымотанный долгим, тяжелым днем, в котором нервы ему трепал Анастасий Дмитриевич. Прикрыв глаза, Кузьмин еще с минуту постоял посреди комнаты, тяжко вздохнул, сапоги Ипполита ровно поставил, вещи аккуратно сложил в изножье кровати и — слабости горячей сдавшись — просунул руку под одеяло, осторожно взялся за пятку нежную, растер кожу мягкую и, стон услышав легкий, поспешил руку отдернуть. Затушив свечу, лег у постели Ипполита да и забылся сном беспокойным.