Карточный долг, или перевоспитание Ипполита Муравьева-Апостола

Утром, едва рассвело, на улице под окнами залаяли собаки, которых хозяйка обычно выходила кормить в одно и то же время. Анастасий продрал глаза, спал он плохо, беспокойно, однако будто бы даже выспался, впрочем, стоило ему подумать, что день выдастся неплохим, как в дверь комнаты громко постучали. От этого нехитрого звука Ипполит, растревоженный, подскочил с постели, ноги спустил и едва не въехал пяткой Кузьмину по носу. — Вы, что же, всю ночь так спали? — поджав под себя ноги, Ипполит сонно потер глаза. Анастасий, зачем-то замерев и разглядывая Муравьева, сумел лишь кивнуть, когда тот вопрос свой повторил. Поднявшись, пошел дверь открывать. Долго ключ искал, который впопыхах прошлой ночью сунул куда пришлось. Ипполит хмуро проследил за его движениями и, вздохнув, все же принялся одеваться. За дверью обнаружился хозяин. — Чего тебе? — Кузьмин с утра любовью к жизни не отличался, хоть и привык подниматься чуть свет. Хотелось, чтобы никто не тревожил его просьбами хотя бы с часочек, пусть дадут ему в себя прийти, освежить лицо, потянуться. Ни Ипполит, ни хозяин трактира такой роскоши ему не дозволили. Один взглядом дыру прожигал — ей-богу, лучше бы трещал без умолку, как Варька делала — второй умывание принес. — Сами ведь просили, Анастасий Дмитриевич. Чуть свет, жена встала, так я к вам — умыться извольте, завтрак подадим, солдатики ваши ужо на ногах давно. — И Морозов? — Анастасий пропустил хозяина в комнату, тот кувшин поставил на столик, рядом примостил таз, полотенца повесил на спинку стула. — И он, развлекает мою внизу, слышите? — Кузьмин прислушался, легкий перебор гитары донесся до слуха, и захотелось ему с рыданием облегченно выдохнуть, так сильно тревожил его Василий, что тело все судорогой свело, а тут отлегло, отпустило. Ну раз так, то и хорошо, Анастасий позволил себе широко улыбнуться — неровная улыбка, верно, вышла, уж так Ипполит на него посмотрел за это. Впрочем, немедля отвернулся, умыться чтобы. — Спалось как, Ипполит Иванович? — и откуда только отчество прознал, Кузьмин не выдавал ему. — Анастасий Дмитриевич просил… — Поди, поди, дай умыться хоть, право, что за жажда у людей с утра болтовней своей других изматывать? — Кузьмин выставил хозяина за дверь, подошел к кувшину и кивнул Ипполиту, чтобы тот руки под воду теплую подставил. — О чем вы его просили? — Вы умывайтесь, Ипполит Иванович, голову свою не забивайте. Помочь вам шею намылить? — хорошее настроение окутало Кузьмина, и не удержался он, так ему захотелось из Ипполита хоть подобие улыбки вытащить. Тот лишь фыркнул и руки под воду подставил. За завтраком Морозов, пусть и бледный, улыбался и просил командира за него не тревожиться более. Ипполиту песню веселую напел, и у Кузьмина все внутри скрутило от того, как легко мальчишка разулыбался, слушая песни Василия. Вот так запросто, озарил комнату собой, а на Кузьмина и не глядел. Мысли ненужные Анастасий Дмитриевич за многие годы отгонять научился, рота спасала — переключался он на чужие нужды, проверял, все ли готово к походу, и как-то легко было забыть о чувствах своих, вот уж и Муравьев его не так тревожил. Главное, не смотреть на него, не идти поблизости, не думать. Поблагодарив хозяина, вышли с трактира. Едва собрались выдвигаться, как к ноге Ипполита подбежала небольшая собачонка, черная, вертлявая, все поднималась на задние лапы, на руки, видно просилась. Окликнув хозяина, Кузьмин указал на пса. — Не наш, Анастасий Дмитриевич, наши во дворе все, да и этот щенок совсем, а моим уж помирать скоро. Махнув рукой, Кузьмин велел роте выходить, решил, сама отцепится. Видно, жила тут поблизости, вот и прибежала, еды запах почуяв. Однако пес не отстал, даже когда трактир скрылся из виду, жилые дома пропали, дорога дикой стала. Анастасий разглядывал пса издалека — шел тот рядом с Ипполитом, будто выбрав себе в провожатые. Поля на пса поглядывал, затем на Кузьмина оборачивался, взгляд тяжелый выдерживал и продолжал путь. Когда время привала пришло, Анастасий с интересом уже наблюдал за Муравьевым, который осмелился с псом рядом присесть, по голове того погладить, едва увернулся от мокрого шершавого языка, зафыркал смешно и повалился, на ногах не удержавшись. Захохотал Морозов, за ним и все солдаты подхватили — Поля лежал на земле и старался увернуться от ласкового пса, почуявшего, что провожатый его слабину дал. Анастасий Дмитриевич встал со своего места, подошел и поднял пса на руки — такой нетривиальный жест отчего-то погасил гомон, заставил замолчать Ипполита и даже пес на руках Кузьмина притих. Поднявшись, Муравьев встал напротив Анастасия, державшего собаку подмышкой, погладил свалявшуюся, запылившуюся в дороге шерсть и поднял взгляд. — Можно мне его с собой взять? — Ипполит едва дышал, и вопрос его прозвучал так тихо, но уверенно, словно он в холодную воду с берега забежал. — Дозвольте, Анастасий Дмитриевич, — поддержал Морозов и толкнул кого-то из товарищей. Солдаты заголосили, упрашивая пса оставить. — Кормить его сами станете, — предупредил Кузьмин, вручая собаку Ипполиту. Ношу свою он передал осторожно, Поле прямиком на подставленные руки уложил и ладоней не отрывал, пока Ипполит не поднял голову и улыбнулся. — Спасибо, Анастасий Дмитриевич. Улыбнулся. Внутри Кузьмина что-то едва заметно треснуло.

*

Ипполит, прежде в походах не участвовавший, к вечеру чувствовал себя хуже остальных, никогда, впрочем, ничем себя старался не выдать. Шел он рядом с Морозовым, под руку поддерживал, где нужно, замечая, что состояние того не улучшилось. Отвлекал лишь пес, стойко бежавший рядом и ни разу не заскуливший в дороге. Порой он убегал вперед и ждал, пока рота поравняется с ним, тогда вновь прижимался к ноге Ипполита и трусил себе преспокойно дальше. На ночь нашелся для них лесок, и тут уж Поля разом почувствовал свою беспомощность, когда солдаты, будто хорошо отлаженный механизм, принялись размещаться, костер разводить, ужин готовить. Каждым чем-то да занят был, даже Василий, которому Кузьмин приказал отдыхать, включился в приготовления, заведя грустную казачью песню. Поля, ощущая свою неуместность, отошел в сторону, за ним неизменно следовал черный пес. — Уже решили, как назовете? — голос Анастасия Дмитриевича раздался чуть поодаль — близко он подходить не решился, замер у дерева справа от Ипполита, руки на груди сложил и совсем не выглядел враждебно, так что Поля решился сдать оборону на время, чуя временное перемирие на войне, которую ни один из них не объявлял. — Пусть будет просто пес, — он пожал плечами и оглядел собаку. Обычный черный щенок, шерсть кое-где клочьями свисала, видно, что не жил он в доме теплом, а все по деревням да дорогам скитался. — Не по-людски, не находите? Ипполит фыркнул. — Быть может, сами кличку ему придумаете, Анастасий Дмитриевич? — Поглядим, Ипполит Иванович. Василий окликнул их — на ужин. Ипполит, признаться, готов был и так улечься, но внутри все от голода скрутило, стоило запах вкусный услышать. Морозов щедро отдал ему свою часть сухарей, сказав, что аппетита так и не нагулял, а Ипполит вон какой тощий, негоже перед братьями показываться в таком виде, еще подумают, что Анастасий Дмитриевич да солдаты его роты Муравьева голодом морили. Поля засмеялся, сухари принял, а четверть ужина псу вручил. Кузьмин сидел со Степаном рядом, о чем-то тихо с ним беседовал, пока солдаты места для ночлега готовили. На проселочной дороге лето чувствовалось не так, как в душном пыльном Петербурге. Тут солнце будто злее становилось, днем идти сложно было, и Ипполит понадеялся, что раз уж пекло такое стоит, то и ночью легко ему уснется. В караул первым ушел Кузьмин, осадив солдат, просивших его сперва передохнуть — кто-нибудь да постоял бы. — Не идет мне сон, братцы, — с этими словами оставил их, устроившись чуть поодаль. Ипполит улегся подальше от затушенного костра — жарко было еще, да только понял, как сильно сглупил, когда, уснув под храп и свист солдат, вскоре проснулся от того, как трясло его от холода. Земля щедро отдавала прохладу, а Поле хотелось тепла. Под боком устроился пес и беззаботно спал. Ипполит покрутился немного, стараясь уснуть вновь, однако ж не смог. Укутавшись в мундир, он сел сперва. Пес поднял голову и, заметив, что Муравьев не двигается более, вновь зарылся мордой в лапы и глаза закрыл. Ипполит потрепал пса по холке, подернул плечами и поднялся. Анастасий нашелся у дерева, сидел, привалившись к стволу, и чертил что-то палкой на влажной земле. — Разрешите? Ипполиту показалось, Кузьмин его ждал — до того казался спокойным, когда Поля к нему обратился. Даже головы не повернул, только расчистил место рядом с собой, по правую руку. Опустившись на землю, Ипполит сперва молчал, а после взял палку и начал пририсовывать что-то совсем свое к каракулям Кузьмина. — Не спится? — Замерз, — признался Поля. Ему стыдно признаваться в таком было, что опыта походного не имел, что Анастасия теперь утруждал этим, боялся вновь напороться на колючий взгляд, выволочку получить, но Кузьмин лишь повернулся к нему, взглядом всего огладил, скинул свой мундир и потребовал в него плотнее закутаться. Поля не стал возражать — не смог. Язык присох будто, рот осушило, от благодарности внутри все пережалось, и он лишь влажным взглядом уставился куда-то вбок, только бы не на Кузьмина глядеть. — Я ведь, как и вы, после училища опыта не имел никакого, — вдруг признался Анастасий Дмитриевич, он не шептал, но голос понизил — солдат не будить чтобы. — Если бы не денщик — пропал бы. — Хороший человек попался? — Поля, сморгнув ненужные слезы, все ж повернулся к Кузьмину. Тот вытянул одну ногу перед собой, другую к себе подтащил, на колене руку левую пристроил, голову запрокинул и глаза прикрыл. Ипполит едва дышал — не хотелось спугнуть ему такого Кузьмина, расслабленного, открытого, в руки самого идущего. — Не особенно. Жестким он был человеком, и меня такому же обращению выучил, — Анастасий скривился, будто больно ему стало. — Вообразите только, юнцу роту солдат в подчинение дать. Откуда ж благоразумие возьмется, когда меня самого едва от семьи оторвали? Я вашего возраста примерно был. Денщик учил, как мог, ругались мы с ним, бывало, пил он под старость лет, в том вся проблема его была. Ожесточился он, а я уроки его принимал, казалось, не может он ошибиться. — Так вы, — Ипполит помедлил, но все ж решился вопрос свой задать: — Вы к солдатам своим жестоки были? — Бывал. И часто. Думалось, силой одной воспитать можно. Со мной ведь денщик так и поступал, как мне иначе-то было? Смешно и подумать, мальчик солдат своих муштрует почем зря, они меня ненавидели ведь поначалу, и я понять их могу. — Даже Морозов? — Поле отчего-то не представлялся гневающийся Василий, так уж он любил Кузьмина теперь. — Этот более остальных, — Анастасий наконец открыл глаза, усмехнулся и вдаль уставился. — Понимаю, трудно вообразить себе такое, но Василий ненавидеть умеет в той же мере, в какой полюбить тебя может. Нет у него середин. — Что ж поменялось? Они ведь в вас души не чают, — тихо-тихо добавил Поля, придвинувшись чуть ближе. Подумалось, ведь Кузьмину холодно без мундира своего сидеть. — О, — засмеялся Анастасий, — вам понравится, — Ипполит весь обмер, пусть бы Кузьмин вот так смеялся всегда, не напуская хмурь на глаза, так уж ему шла улыбка, словно вновь он мальчиком становился. — Брат ваш старший подсобил. Ужель не он, порой думаю, стал бы я для них вторым Шварцем. — Матвей? — Матвей Иванович. Увидел он как-то, как я с солдатиками своими обращаюсь, отвел в сторону и внушительно так поговорил, мол, мы семья с ними, они мне братья до конца, чьего именно, там уж пусть судьба решает, их али моего, но нам вместе жить, еду делить, в карауле сон охранять, на войне полагаться, ближе никого уж не сыщешь. Жена ли, дети ли — другом стать могут, да вот рота, солдаты — мы ведь живем вместе, а жить мирно надобно. Едва Анастасий кончил речь свою, как Ипполит прижался к руке его, обхватил и лицом в шею ему уткнулся. Кузьмин опешил, не понимал, как поступить, куда руки деть, глаза — смог одно только, запустить пальцы Поле в волосы, погладить, как пса, и что-то утешительное зашептать, слегка покачивая его в руках своих. — Скучаю по Матюше ужасно, сил нет, — признался Ипполит, заполошно шепча в шею Кузьмину. — Простите, Анастасий Дмитриевич, простите меня. — Что ж, полагаете, я так денщику своему не плакался, как из дома вышел? — усмехнулся тот, не выпуская Полю из рук, поглаживая по макушке, за ухом, щекой прижавшись к нему. Так и сидели — Ипполит засыпать стал, тепло почуял от мундира и Кузьмина разом, убаюкивали его мерные покачивания, рука по волосам оглаживающая. И уснул бы, если бы из-за спины вдруг ни поднялся дикий собачий лай. Пес вскочил и принялся бегать вокруг затухшего костра, поднимая всех солдат оглушающим лаем. Поля с Кузьминым тоже подскочили на ноги, бросились к своим. — Неужто волк? — бросил кто-то, впопыхах все схватили за оружие. Морозов присел рядом с рычащим псом и присмотрелся. — Там, в кустах. Вперед выступили командир со Степаном, вскинув пистолеты, Кузьмин за руку подволок Ипполита к Василию, приказав стоять за ним и не высовываться. Глаза хоть и привыкли к темноте, однако в кустах ни зги не видно было, Анастасий прислушался — ветки ломались и трещали, он сделал шаг вперед, примял одной рукой куст, всмотрелся и резко шагнул назад, едва не сбив Степана с ног. Прямо на него из кустов выскочил заяц да и помчался дальше в лес под вой Полиного пса. — Тьфу ты, черт! — выругался Кузьмин и обернулся на солдат. Морозов сдался первым — не удержался, рукой по лбу стукнул и захохотал что было мочи. Постепенно смех волной разошелся по роте, зацепив Кузьмина с Ипполитом. — Баламут, — вынес вердикт Анастасий, как солдаты успокоились и принялись укладываться вновь. Степан сменил Кузьмина в карауле, а Ипполит попытался вернуть одолженный мундир, от которого Анастасий наотрез отказался. — Вы просили кличку своему псу. Баламут ему подойдет. Сурово смерив пса взглядом, Ипполит все же улыбнулся. Пожурив его, улегся обратно на свое место, закутался в мундир Кузьмина, и легко уснул. Анастасий устроился рядом с Морозовым, сон к нему пришел спокойный, а на живот посреди ночи грузно опустился Баламут.