Куски и заметки

      Становилось прохладно. Я вспомнил о пелеринке, такой близкой и такой далекой в кармане портала, и нахохлился. Холод замедлял меня, делая снулым; Валентино, наверно, испытывал то же самое, потому что двинулся за Хаском, придерживая оттопыренную пазуху.       Бармен рванул когтями стену в одном и другом месте, обнажая кирпичную, порядком изношенную кладку, и я увидел заложенный арочный проем.       Валентино приблизился будто бы одним слитным змеиным движением и замер рядом, приподняв руку. Длиннопалая тень легла на стену, дрогнула и шевельнулась отдельно от него. Помедлив, беспокойные пальцы украдкой скользнули в раствор между кирпичами. Я почти чувствовал, как они лезут вглубь, снуя и ворочаясь внутри так мучительно и сладострастно. Так же они ёрзали у меня под кожей, и в глотке, и… вздрогнув, я постарался перестать смотреть на босса дикими шальными глазами и сходить с ума.       Спустя растянувшиеся мгновения он отдёрнул руку, будто стряхивая воду:       — Тут камни в три слоя, владельцы очень не хотели, чтобы к ним подобрались по туннелям. Кексик?       Я мотнул головой — ничего не мог сделать, взрывчатка тоже была недоступна, пока не работал портал. Не пора ли носить динамитную шашку в заднице?       Хаск продолжил ощупывать стены, удаляясь вглубь лабиринта из стеллажей. Я начал притоптывать, одновременно распуская сети во все стороны. Нити ощущали вибрации лишь живого — или того, что здесь считалось живым. И под прогнившим дощатым полом этого оказалось достаточно.       — А что внизу?       Валентино тоже притопнул, потом уселся по-турецки, веером раскинув меха, и закурил. Его тень, смешавшись с дымом, сгустилась вокруг и ухнула вниз, быстро впитываясь в пол.       Ожидание затягивалось. Помаявшись вынужденным бездельем, я склонился над Башкой. Тот так и сидел, поникнув головой, и очень хотелось потыкать в темный матовый экран. Раньше он был защищён толстым чуть выпуклым стеклом, сейчас же пластик выглядел так, будто его можно промять пальцем. Валентино, опередил меня, цыкнув зубом и предупредив:       — Не думай, что он безопасен.       Я отдёрнул руку и спросил, невольно повторяя слова, сказанные Воксом про меня:       — Он тебе еще не надоел? Не пора ли избавиться от него?       — Шутишь? Мы повязаны и приносим друг другу хорошие дивиденды. Предлагаешь все разрушить и начинать сначала? Он нам нужен, леденчик. Тебе и мне.       Я строптиво вскинул брови. Вот уж в ком я не нуждался!       — Ты знаешь ситуацию с порнобизнесом. Что останется, если убрать из уравнения все экраны? — Он подождал и продолжил, загибая пальцы: — Телевидение, Интернет, компьютеры, телефоны… Журналы — практически прошлый век, доля покупателей уменьшается с каждым истреблением. Что тебе останется без съёмок — вернуться на сцену? Чтобы прокормить Похоть, как она того ждёт от тебя, придется танцевать и подставлять зад день и ночь напролёт. И этого будет мало, ты не упросишь её умерить аппетиты — не после того, как она столько голодала.       Он тяжело помолчал, ожидая возражений, и не без удовольствия резюмировал:       — Ты повязан с Воксом не меньше, чем я.       Я подспудно понимал, о чём он говорит, но спросил с горечью в голосе:       — Что ты в нём нашёл?       — Он бывает забавным, у нас сходятся интересы. И с ним я могу не думать обо всем сразу.       Я продолжал упрямо хмуриться. Город они поделили, их сферы удивительным образом переплелись, дополняя друг друга. Они часто ссорились, но продолжали проводить много времени вместе.       — Детка, Вокс начинал с Лени, а теперь быстро движется к отцу грехов — Гордыне. Впрочем, дань ему платят все, кроме, разве что, тебя. Где в тебе немного тщеславия?       — Тебе виднее. — Беззлобно огрызнулся я. Он копался во мне больше меня самого, а я даже не знал, какую часть себя утратил безвозвратно. Однако меня все устраивало, я бы даже сказал, что изменения пошли на пользу, сделав сильнее и более цельным — как минимум, так думал Вассаго.       — Похоть приумножают вместе, тщеславию с наступлением Интернета стало хорошо и в одиночку. Мы не можем это изменить, остается только приспосабливаться. Иначе…       — Иначе? — Ужаснувшись, спросил я.       — Читал «Американских богов»? — Он знал, что читал. — Не приспособишься — тебя заменят другие.       Я думал об этом совсем недавно и испуганно прикрыл рот рукой, сдерживая подступившие слёзы.       — Не собираюсь сбавлять обороты и выпадать из обоймы. — Зло сказал Валентино. — Уже трудно поверить, что в самом начале главным грехом было чревоугодие. Когда люди нажрались, дошло дело до похоти, там подоспела алчность, зависть и прочее. А теперь — лайки, репосты, — передразнил он, — гордыня и тщеславие правят бал.       Я опустился на колени и потянулся к нему, ища утешения в прикосновении, даря утешение объятиями:       — Мы еще успеем вставить им по самые гланды!       — Конечно, кексик. — Слишком легко согласился он, и мне стало ещё страшнее. Он как будто в душе смирился с этим, а я привык, что сам могу расклеиваться сколько угодно под его присмотром.              

*

             Хаск, нарочито громко топая, вернулся к нам и недовольно рыкнул:       — Я один пытаюсь найти выход из этой дыры?       Судя по запаху, он уже успел приложиться к бутылке. Я нехотя встал.       Дымчатая багровая тень тончайшими струйками поднялась от пола, походя издевательски приласкав ноги Хаска, собралась в единый поток и страстно обвилась вокруг меня, сжав так, что воздух выдавился из лёгких.       — Я занимаюсь делом, дорогой мой котёночек.       — Вы тут сговорились, что ли?! — Взорвался Хаск, и замер под тяжелым взглядом Валентино.       — Прокапываться, дорогуша, надо вниз, я покажу, где. — Ещё более глумливо мурлыкнул босс. Мантия дрогнула и заходила переливающимися волнами, на ней неоново запульсировали тёмные полосы и пятна. Валентино склонился, уперев ладони в пол и прогибая спину, будто собирался, погибая от страсти и вожделения, ползти вперёд. Порой он мог показаться долговязым и угловатым, на деле же грации в нём было, как в крадущемся по джунглям тигре. Бармен отшатнулся от него, как ошпаренный, но босс уже прекратил представление, поднявшись и приняв более привычный вид.       Хаск скороговоркой выругался, кажется, на нескольких языках, и с выражением закончил:       — Jesus fuckin’ Christ!       — О, как заговорил! — Не без уважения отозвался Валентино. — Действовать надо быстро, на шум слетятся все, кто бы там ни был.       — Он идет сюда. Нравится вам или нет, он все ближе. — Мрачно подтвердил я.       Босс прошёлся, выбрал место и, орудуя всеми руками, с пушечным грохотом выломал из пола пару толстых подгнивших досок. Оба склонились над дырой, и раз начав, стали работать на диво слаженно, только когти сверкали. Дело быстро дошло до слежавшейся почвы, Хаск принялся копать, действуя широкими лапами, как ковшами экскаватора. Валентино распрямился, почти с удивлением рассматривая испачканные ладони. Давненько ему не доводилось марать руки!       Кот, отфыркиваясь от пыли, уходил под землю, как крот-переросток, и вскоре над полом осталась только мотающаяся туда-сюда кисточка хвоста. Мы коротко переглянулись и заговорили на пальцах.       Когда из узкой трещины пахнуло теплом и влагой, взрыхлённая земля ручейком потекла вниз, и голова Хаска вынырнула наружу, всё было решено.       — Порода сочится какой-то гадостью. Открылся лаз — узко, но можно протиснуться.       — Люблю, когда влажно и тесно. — Отозвался, глядя мне в глаза, Валентино.