Дух курильницы Дракона

Время словно замерло, обретя объём, вес и цвет, и все присутствующие почувствовали, как внутри у них всё сжимается в тяжёлый морозный ком. Глаза Чэнмэя вспыхнули красным, меч со свистом взметнулся вверх и наискосок. Воздух вокруг гордо и грозно заколебался, пропуская через себя заалевшее хищное лезвие, со свистом разрéзавшее воздух, проходя сквозь человека в белом. Но не причинив ему ни малейшего вреда, оно недоумённо опустилось. Опять оптический обман? Пальцы, державшие рукоять меча, сжались до побеления, зубы свело до скрежета. И от злости Чэнмэй даже не заметил, что зубы скрежещут что-то уж чересчур громко, с металлическим лязгом. — Ты... Ты... — Сюэ Ян чуть не задохнулся от неожиданности. В душе волной поднялись обида и злость. Да за кого его держит этот демон?! Он же прекрасно видел, как Старейшина Лань развеялся чёрным дымом! И вот теперь висит тут над полом, весь такой из себя в белом, аж сам светится, живой-здоровый, словно и не умирал, ещё и Хуайсана отчитывает, как будто он один во всём виноват! Руки сами снова подняли меч, Цзянцзай завибрировал в них, словно живой, наливаясь алым, и опять рванулся к абсолютно спокойно взирающей на это фигуре заклинателя в белом, когда снова лязгнуло, и наперерез ему мелькнула золотистая молния, останавливая клинок, и все увидели, как дрожит меч в руках Сюэ Яна, в безуспешных попытках преодолеть неожиданную преграду, в которой все с удивлением узнали Бася, покинувшую место, отведённое ей в этой комнате хозяином. И все только теперь заметили, что фигура Сичэня не отбрасывает тени. — Не старайся, — с лёгкой улыбкой покачал головой призрачный Сичэнь, — ты всё сделал правильно, и развеял мою тёмную, телесную половину. Она слишком задержалась на этом свете, и нуждалась в отпущении. Так что же ты скажешь в своё оправдание, Хуайсан? Цюнлинь, первым сообразивший, что к чему, кошкой подкрался к Чэнмэю сзади, и в одно мгновение цепко обхватил мужа, отводя его руки с мечом от сабли Чифэн-цзюня, так и продолжавшей висеть в воздухе, словно на невидимых нитях. И от этих объятий алый блеск в глазах Сюэ Яна стал угасать. Чэнмэй пару раз дёрнулся, пытаясь вырваться из сильных рук супруга, но поняв тщетность своих попыток, разжал пальцы на рукояти меча, и затих в его объятиях, обиженно-недовольный. Хмурая Вэнь Цин молча наблюдала, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Она давно предупреждала, насколько опасен стал Сичэнь, когда разобралась при помощи Вэй Усяня, что с ним теперь такое, и со всем, присущим целителям, здоровым цинизмом, настаивала на уничтожении тёмной ипостаси Старейшины Лань. Но сцена, свидетелем которой она стала здесь, была всё же зрелищем неприятным даже для неё. Минцзюэ, повинуясь какой-то неясной тревоге и внезапно отпустившей головной боли, перевёл взгляд на брата, и увидел, как злобный румянец на его лице пугающе быстро сменяется меловой бледностью. Его диди по-прежнему изо всех сил стискивал кулаки, но было заметно, что уже не столько от ярости, сколько от бессильной злобы и растерянности. На всех присутствующих он боялся даже смотреть, и стоял, опустив глаза в пол. Только кадык его нервно дёргался, да с виска на щёку сползала медленная светлая капля. На самом деле, в голове у Хуайсана отчаянно носились мысли, в попытках найти решение — что же можно сделать, чтобы как-то спасти ситуацию. Но когда он поднял глаза на призрака, то в его золотистом взгляде прочиталось явственно и чётко, как если бы это было начертано кистью — ничего. Он судорожно вдохнул воздух, будучи на грани того, чтобы разрыдаться, и не в силах отвести глаза от пронзительного взгляда белого призрака, одними губами пробормотал: — Сын шлюхи метил слишком высоко! Он не заслуживал моего брата!.. — А я, по-твоему, заслуживал? — усмехнулся призрак. — Знаешь что, Хуайсан, я никогда не считал А-Яо недостойным нашего общества, в отличие от тебя! — Но ты тоже считал, что им с моим братом вместе делать нечего, потому что хотел его себе! — слова вылетели из него, словно плевок горечи, и Хуайсан понял, что желая открыть всем присутствующим вину Сичэня, в порыве эмоций он нечаянно ляпнул непоправимое, фактически подтвердив свою неприглядную роль в этом деле, но было уже поздно. Он зажмурил глаза от стыда и страха. Что же он наделал! Теперь брат точно не одобрит его связь с А-Чэном. А если узнает о намерении связать себя с ним браком... Он боялся даже смотреть в сторону брата. Оттуда доносилось только тяжёлое дыхание. Если он встретится с ним глазами... о, брат никогда идиотом не был, и раз он всё теперь вспомнил, то ему эту Ланьлинскую шлюху никогда не простит. От подступившей паники Хуайсану показалось, что взгляд брата обрёл физическую силу пламени, и сейчас прожигает его насквозь, и он невольно вздрогнул. В голове не было ни единой связной мысли. Что же тут можно сделать, что? Как теперь оправдаться перед братом? Он же и на то, чтобы опять подпустить близко эту лисицу, согласился только ради того, чтобы дагэ излечился и не возражал против того, что они с А-Чэном хотят быть вместе! Он обещал Чэн-гэгэ, что убедит брата принять их обоих как пару, хотя знал о давнем отношении Минцзюэ к Цзян Чэну, но всё же надеялся переломить ситуацию. Дагэ, ранее предпочитавший исключительно женщин, давно уже принял ориентацию младшего брата, но недолюбливал конкретно Цзян Чэна, и никогда этого при встречах не скрывал, с солдатской прямотой в глаза называя его «сварливой бабой в штанах». Хуайсан, конечно, мог бы поспорить по поводу того, кто и где у них баба, но обсуждать интимные темы с кем бы то ни было, он ни за что не хотел, да и не о том надо было теперь думать, слишком уж неожиданно и быстро всё случилось. Намного быстрее, чем он планировал, и теперь всё летело в Диюй на первой космической скорости. Он-то думал, что дагэ какое-то время повызывает этого духа, послушает его байки, поглядит, успокоится, а там, глядишь, и примет нового члена в семью. Договор был, что шлюшка не будет говорить гадости об А-Чэне и его семье, а наоборот, будет рассказывать истории о его доблестных предках, чтобы напомнить дагэ о происхождении Цзян Чэна, и в процессе рассказов ловко вплетать в повествование факты об однополых парах, счастливых вместе, о волшебном оружии, которое вполне себе можно укротить, и которое никак на жизнь и здоровье заклинателей не повлияет. По крайней мере, именно такой эффект предсказала ему Вэнь Цин, и у него не было причин ей не верить, поскольку всегда думал, что она к дагэ неровно дышит. Он наобещал этой шлюхе освободить её от этого не-существования. Хуайсан и в самом деле думал отправить, наконец, этого ублюдка на круг перерождения, если тот выполнит договор, упокоив мятежный дух, и уничтожив бесследно и курильницу, и тело, которое сам же и сделал нетленным. Сичэня он планировал устранить в процессе успокоения потоков ци у дагэ, но ни в коем случае не так быстро! Но получилось вот так. Причём, гораздо скорее чем думал Хуайсан — в первую же ночь после того, как с этой курильницей был проведён пробный сеанс. И Хуайсан не мог понять, где и в чём он просчитался? И как вообще так вышло, что он, король интриги и бог многоходовок, так глупо просчитался в этой истории, которую сам же и запутал, причём ещё восемь веков назад? И небо свидетель, он искренне хотел исправить всё то, что тогда накрутил. Он и всю прошлую жизнь, и находясь в ожидании перерождения, непрестанно молил Вышние силы, чтобы ему позволили всё исправить, всё зло, которое получилось в прошлом из-за его глупой братской ревности. И когда в этом рождении он понял, что ему позволили, поскольку его опять окружали те же самые люди, он на радостях, тайком от брата, члена компартии, объехал сто храмов, только бы всё получилось. Может не надо было оставлять брата дома с курильницей одного? Или не надо было доверять словам Сичэня? Они же с Сичэнем вроде пришли к соглашению, поговорив обо всём этом. Старейшине Лань пришлось напомнить о старинном договоре, где было сказано о возвращении этой курильницы членам семьи Не любым из членов главной ветви рода Лань по первому же требованию, и по предъявлении бумаги с текстом договора. Тот не возражал. Вроде бы. А потом взял и вломился посреди ночи в их дом, где чуть не похерил всё к чертям. Всё же не зря он предусмотрительно попросил Сюэ Яна и его мужа проследить за Сичэнем, и в случае чего ликвидировать угрозу. Хотя даже не ожидал, что Старейшина Лань настолько зависим от контактов с этой шлюхой, что пара ночей без неё способна довести его самого до возмущения тьмы в нём. По его рассчётам, дагэ должен был просто слушать все эти сказки, затем дать им с А-Чэном своё разрешение на совместное будущее, проникнуться ненавистью и презрением к этому духу, когда Хуайсан рассказал бы, каким он был в прошлой жизни, а затем получить себе (с тайной помощью диди) прекрасную супругу в лице их целительницы. Но судя по всему, Вэнь Цин Мин-гэ и даром не была нужна! Он не ожидал, что его брат, любитель женщин в обеих жизнях, причём настолько, что благодаря одному из таких внебрачных последствий его любвеобильности восемь веков назад, смог продлиться род Не после смерти брата, вот так отреагирует на эту шлюху, сына шлюхи. Вот где был его первый роковой просчёт — он не думал, что у его брата уже тогда были серьёзные чувства, и что это отнюдь не ненависть или наоборот, жалость либо временное затмение ума. У него не шли из головы те, подсмотренные ещё в прошлом рождении, картины любовных соитий и нежных сюсюканий его прекрасного и чистого брата, образца мужественной красоты и беспримерной доблести, и этого внебрачного воплощения мерзости, легко променявшего дагэ на этого Ланьского монаха, а потом убившего Мин-гэ без малейшего для себя сожаления. Он долго не мог прийти в себя после увиденного в спальне брата, борясь с искушением выцарапать бесстыжие зенки этой шлюхастой твари, покусившейся на самое дорогое в его жизни — единственного родного человека, его дорогого Мин-гэ... Но потом понял, что ни к чему марать руки об это побочное отродье Гуаньшаня, можно всё обстряпать гораздо тоньше, и брат сам его прогонит, да ещё и пинка поддаст. И таким образом он стал регулярно ронять мимоходом неприглядные замечания о Мэн Яо перед адептами и заклинателями ордена Не, вызывая к нему презрение и насмешки с их стороны, а потом... Потом, когда Вэй Усянь и компания притащили в Цинхэ арестованного Сюэ Яна, он пошёл на откровенную подставу. И ему было плевать, сколько крови прольёт на свободе этот самый Сюэ Ян, лишь бы дагэ прогнал прочь эту мерзкую тварь, обвинив её в побеге Сюэ Яна. И ему поверили. Он машинально покосился на Сюэ Яна, и с содроганием поймал ответный горящий злобой взгляд. С содроганием, поскольку количество злобы в нём не могло не напугать. Блин, вот же засада! Вот вечно этот паразит из Куйчжоу был не в меру догадлив! — Так это что же получается, — прошипел от снизошедшего на него озарения Сюэ Ян, всегда отличавшийся как острым умом, так и несдержанным языком, — это ты тогда, что ли, всю кашу заварил, мелкая тварь? А я тут, значит, как долбоёб, с ветряными мельницами уже вторую жизнь воюю?! Ах ты ж... И он было дёрнулся вырываться, но реакция Цюнлиня была мгновенной. — Тише-тише-тише, родной, — забормотал он в макушку мужа, ещё крепче сжимая объятия. Цзянцзай он ещё сразу как-то ловко выудил из мужниных пальцев, спрятав себе за спину, и теперь удерживал Сюэ Яна обеими руками, обнимая, словно мать своё дитя, — не надо так волноваться, скажи спасибо, что нам дали второй шанс, ведь непоправима только смерть, а мы с тобой оба живы! Сюэ Ян снова хмуро дёрнулся, попытавшись вырваться из нежных, но в то же время стальных тисков любимого супруга, но без успеха потрепыхавшись, опять затих, громко посопел, и с чувством выплюнул: — Вот же зря я думал, что только Яо гнида, не там гнид искал! Вэнь Нин больше ничего не дал сказать, он успокаивающе прижал голову мужа к своей груди, начиная его поглаживать по волосам, а потом достал из кармана леденец, ухитрился его развернуть, и засунуть Чэнмэю в рот, чтобы тот не наговорил лишнего. Так что ему, катая во рту конфету, ничего не оставалось, как по-прежнему злобно стрелять глазами в Хуайсана, и он хотя и продолжал мычать что-то себе под нос, но уже совсем неразборчиво, так что и понять ничего было нельзя. — Гробовое у нас молчание, — опять усмехнулся призрак, — хотя мертвецов здесь только два, да и то неполных. Дагэ, у меня времени совсем немного, только до утра. Я хотел успеть тебе сказать... Ты... ты не сердись на своего маленького диди, он хотел как лучше для тебя. По крайней мере, он так думал. — Сичэнь-эргэ... Минцзюэ наконец-то удалось усесться на полу, освободив от веса головы колени мертвеца, которому даже не было тяжело, да и вставать с них не хотелось. Впервые спустя столько лет он опять лежал на коленях любимого, и плевать, что не совсем живого, и плевать, что от него стало отчётливо нести странно знакомым удушливым запашком. Он узнавал теперь этот запах, как нельзя более подходивший и к ситуации, и к самому Яо, запах, который в этой жизни уже слегка подзабыл. Запах тьмы, прекрасно знакомый любому заклинателю, который он старательно пытался забыть, да не вышло. Ему было плевать, наоборот, даже хотелось вдыхать его, как будто он по этому запаху соскучился, так же, как и по тому забытому прошлому, настигшему его, но при таком скоплении народа лежать и дальше уже было неприлично, тем более, что и голова уже переболела. Хотя, когда он услышал, что его чувства, оказывается, не остались без взаимности, то с удивлением обнаружил, что век бы так лежал, и не убирал головы, и вся его злость и раздражение куда-то исчезли, и стало так хорошо и спокойно, как не бывало уже давно. Он поверил словам Мэн Яо о любви, поскольку понимал, что мертвец лгать не может. И хорошо, что для расспроса этого гуя не пришлось играть одноимённую Ланьскую мелодию. Но Сичэнь видимо неспроста сказал такие слова. Что он вообще такое, если у него нет тени и меч заклинателя проходит сквозь него, как сквозь пустое место? Он что, тоже...?! И Минцзюэ задал вопрос, стараясь быть как можно осторожнее: — Сичэнь-эргэ, почему ты сказал, что мой брат убил меня в прошлой жизни, и что ты ему помогал? Он не мог этого сделать, потому что кроме меня у него никого в мире больше не было. И не пойму, что тебе сделал я, что ты говоришь такое о себе? За что ты хотел моей смерти? Хуайсан с видом обречённого на казнь тяжело осел на пол, пустым взглядом уставясь на Сичэня. Глаза призрака в белом вспыхнули золотом. Лицо озарила кривая горькая улыбка, словно молнией опалив всех присутствующих. — Кто ты, Сичэнь-гэ? Ты тоже гуй? — полковник спросил, и ком встал у него в горле. — Ты же был здесь во всём чёрном, я тебя... И он окончательно осёкся, наткнувшись взглядом на подозрительно знакомую кучку одежды на полу, у порога, с содроганием узнавая в ней одежду Лань Сичэня. Тот только покачал головой. — Нет, ты ошибаешься, я не гуй, но в одном ты прав, я больше не принадлежу к миру живых. Минцзюэ нахмурился, недоумённо поджав губы. — Ты хочешь сказать, что мой брат использовал знания из какого-то древнего свитка, и теперь дух Мэн Яо и твой тоже, вы оба разумные лютые мертвецы? Как Вэнь Нин когда-то? — Нет, дагэ, — улыбка Сичэня, горько-болезненная, резанула как ножом, и Минцзюэ на мгновение опять стеснило в груди, — А-Яо, он... — призрак слегка запнулся, затем продолжил, — он тот, кем тебе себя назвал. Он неупокоенная душа усопшего, и может существовать пока не сгнило его тело, с которым её разделили после смерти. Я же, совсем другое дело... Моя сущность была разделена из-за моей же собственной, губительной для меня, страсти. Я любил А-Яо, и... я делил с ним ложе даже после его смерти. Вот с этим духом. А этого нельзя делать слишком долго, потому что два тесно переплетённых начала ци в живом человеке при телесном общении с таким существом, приходят в расстройство, а если это длится долго, то разделяются навсегда. Если это простой человек, он становится таким же гуем, пока тело не разложится, или ему не помогут упокоиться. А если заклинатель, то... Вот таков был результат — тот кого ты видел и знал, как Старейшину Лань, на самом деле была моя тёмная половина. Опять повисла гнетущая тишина, которую никто не решался нарушить, пока Минцзюэ снова не решился задать вопрос: — Ты разве не знал, что тебя ждёт, когда... так долго с ним? — Знал, — призрак дёрнул плечами, — но я ни о чём не хотел задумываться, только радовался тому, что хотя бы в посмертии он мой. Ты его убил и затащил к себе в гроб, и я до сих пор не знаю, каким именно образом он оказался внутри этой курильницы в виде духа, появляющегося снаружи при воскурении, и обретающего полную иллюзию плоти после поцелуя с живым человеком каждую ночь, пока не рассветёт, но... Твой брат когда отдавал мне её на хранение, сказал, что злобного и мятежного духа он запечатал в ней сам. Я решился её воскурить, потому что... Потому что надеялся, что умру от руки этого духа. Для меня не было жизни без А-Яо, но вышло наоборот, и моя жизнь с ним получилась слишком долгой, Первый брат. Призрак опустил глаза, скорбно склонив голову. — Как давно это случилось? — решил уточнить полковник, даже не взглянув на брата. — Если скажу, что почти тысячу лет назад, ты сильно удивишься? — с кривой улыбкой спросил призрак. Взгляд Минцзюэ стал острее меча. — И ты утверждаешь, что его тело до сих пор целое? За столько лет? Где же оно может быть? Дух посерьёзнел: — У брата своего спроси. А заодно спроси у Сюэ Яна, кто на самом деле выпустил его тогда из темницы в Цинхэ Не. Уверяю тебя, А-Яо ты напрасно прогнал, там не было его вины. Чэнмэй в объятиях мужа обиженно хрюкнул, и захрустел, перемалывая зубами остаток леденца. Хуайсан понял, что именно сейчас для него может появиться неожиданный шанс, если он хочет хотя бы сохранить каплю расположения брата к себе, и подал голос: — Мин-гэ, сюнчжан, я... я прошу тебя, — Хуайсан с лицом белее бумаги не сводил полного муки взгляда с брата, — я всё расскажу, и делай со мной всё, что хочешь, только А-Чэна не трогай, он ничего не знал! Минцзюэ метнул на него взгляд и ощутил, как внезапно опять заныло сердце. А-Чэна, значит... Так вот откуда на шее этого «А-Чэна» такие бесстыдные украшения. Интересно, диди и в прошлой жизни был настолько привязан к этой Юньмэнской колючке, или только здесь и сейчас? — Ты и в прошлой жизни спал с наследником семьи Цзян, или только здесь, в этом рождении? На лице Цзян Чэна отобразилась весьма сложная гамма эмоций, окрашенная различными красками. Он схватил ртом воздух, но у него хватило ума промолчать. Заговорил Хуайсан: — Мин-гэ, я... — он вдруг запнулся, но не потому, что не знал что сказать, а потому что внезапно понял, где и в чём был его просчёт, да и не один, но поймав выжидающий взгляд брата, продолжил, — я виноват перед тобой, и уже много раз про себя успел раскаяться в том, что сделал. — Только передо мной?! — тут же раздул ноздри Минцзюэ, но на его плечи сразу легли изящные и прохладные тонкопалые ладони, и гнев внутри полковника опять свернул своё жало. На Хуайсана было больно смотреть. — Дагэ! — лицо его страдальчески сморщилось, он весь дрожал. — Прости меня, дагэ, я не понимал что делаю! Только не умирай, прошу тебя! Я не знаю, что для этого ещё надо сделать, но я на всё согласен, только не умирай! — Расскажи, зачем ты оболгал Мэн Яо? — ни взгляд, ни тон брата не допускали увёрток и возражений. Хуайсан вздохнул, покосившись на Цзян Чэна, стоявшего столбом с плотно сжатыми губами и глазами в пол, и по всему видно — он был бы счастлив срочно на этом месте провалиться сквозь землю. — Мин-гэ, что ты чувствуешь к тому, что держит свои руки на твоих плечах? — Хуайсан никак не мог заставить себя воспринимать Мэн Яо, как равного, и в ожидании ответа шумно взволнованно выдохнул. Минцзюэ оглянулся, встретившись с настороженными тёмно-вишнёвыми глазами, а затем накрыл на плечах чужие руки своими, и нежно сжал их. Пока ещё можно, пока не наступило утро и солнечный свет не рассеял это дитя мрака и тьмы, которое создал его собственный брат, он будет держать эти ладони. Пока можно... Больнее всего было то, что согласно услышанному, в том, какой вид приняли Сичэнь и Гуанъяо, был полностью виновен его младший брат, и умом он догадывался как именно он мог быть причастен. Теперь догадывался. И догадывался почему. Но сердцем он отказывался принимать, что диди и эргэ могли желать его смерти. Хотя это сердце давно уже приняло то, что сотворил с ним саньди, и... простило его. — Ты хочешь, чтобы я вслух, при людях это сказал? Если это что-то изменит, я скажу. Я люблю его. Уже в двух жизнях люблю. И в посмертии тоже любил, потому и не мог сразу простить, потому и убил его. Я думал, что он никогда не любил меня, но только теперь, когда я всё вспомнил, я узнал, насколько ошибался, и я хочу быть с ним. Вместе. И никто больше не будет решать за меня, где и с кем мне быть. Лицо Минцзюэ было спокойным и каким-то одухотворённым. Он хотел насладиться хотя бы последними минутами времени, которое им отпущено до утра, потому что понял для себя одно — как только дух Мэн Яо исчезнет, ему тоже незачем жить. Он машинально, всплывшим из глубин памяти жестом, призвал Бася, всё ещё висевшую в воздухе, и она послушно легла к нему в руку, хищно блеснув россыпью кровавых рубинов на гарде. — Мин-гэ! — вырвалось у Хуайсана, который рванулся в сторону брата и молчащего духа позади него. — Мин-гэ, прости, я в прошлой жизни тоже любил, но так и не признался в этом, и не признался бы никогда, потому что знал, что никогда тот человек не полюбит меня. Я весь мир был готов перевернуть, потому что был очень сердитым из-за этого. И я завидовал вот ему, ведь его любило сразу два таких великолепных человека, и вы оба дали ему свою любовь, а я... А мне стыдно было в этом признаться. Я боялся, я знал, что не нужен ему. Цзян Чэн изумлённо вытаращился на Хуайсана, и его лицо пошло пятнами. — И кого ж ты там любил? — процедил он, и его голос неприятно скрипнул. Хуайсан запнулся, затем встал с колен, подошёл к Цзян Чэну, и положив ему ладони на грудь, со вздохом ответил: — Да тебя и любил, кого же ещё? Я так тебе и не сказал, только здесь и смог. Да и то, только когда ты первый... Я многого не понимал. А сейчас, — он судорожно вздохнул, со всхлипом, — сейчас я притащил сюда эту курильницу, чтобы дагэ успокоился, и не был против нас с тобой. Я понимаю, что это не совсем умно. И я понимаю, где я просчитался. Я привык, что меня никто не любил, кроме брата, и я ревновал. Я отдал Мэн Яо Сичэню, но не подумал, что дагэ будет от этого больно. Больше того — смертельно больно. Я думал, он просто спит с ним, и всё... Но... Он, мой брат... — Хуайсан всхлипнул, и повернулся к брату с заплаканным лицом: — Мин-гэ, это я виноват. Из-за того, что Сичэнь боялся потерять его, — кивок в сторону гуя, — он влез в тайное хранилище их орденской библиотеки, нашёл там мелодию «Смятения» и научил ей Мэн Яо, а тот уже научил меня неразумного, хотя я и не знал, что играю! Так что Сичэнь прав, он помогал убивать тебя, но и я, получается, тоже, и этот с нами... — он судорожно сглотнул, — но это я узнал уже после твоей смерти. Что ты делал с его отрубленной головой? —внезапно повернулся он к гую, и тот, дерзко встретившись с ним взглядом, немедленно ощетинился: — Целовал, гладил и разговаривал! А ещё бил по щекам, когда сердился, и опять целовал. И не тебе говорить мне, что глупо и кощунственно такое делать с мёртвым телом. — Дагэ, — опять подал голос призрак Сичэня, — у нас мало времени, за окном рассвело, скоро выйдет солнце, так что позволь сказать ещё одно. — Напоследок хочешь ещё раз попросить прощения перед тем, как совсем исчезнуть? От тебя даже и похоронить нечего, разве что вот эти тряпки, — горько усмехнулся Минцзюэ. — Нет, — твёрдо произнёс Сичэнь, начинавший уже становиться прозрачным, — меня не надо хоронить. Вот это моё воплощение призвано на небеса, но перед тем, как я вознесусь, я хочу сказать тебе — не хватайся за саблю, я был у вас третьим лишним. Меня он никогда не любил, ему был нужен ты. А для того, чтобы вернуть ему человеческий облик, надо загнать этот дух обратно, в его тело, в тайной пещере вашего Некрополя. Там его держит твой брат. Прощай! И если захочешь увидеть меня, приходи к Холодному источнику, я всегда отзовусь... Сказал, и растворился в первых утренних лучах, пробравшихся сквозь шторы на окне. Минцзюэ не успел отойти от шока, как услышал у себя за спиной угасающее: — До свидания, Мин-гэ... И стремительно обернувшись, успел только увидеть растворяющийся абрис любимого, как он тоже исчез вместе с чёрными клубящимися языками тьмы. Казалось, должно начать дышаться легче, но у Минцзюэ горло перехватило удушливым спазмом и потемнело в глазах. Бася выскользнула из руки, и в тот же миг влетела в ножны на стене, чуть повозилась там, словно укладываясь поудобнее, и затихла. Что-то стукнуло, упало, и попрыгав, покатилось по паркету. Минцзюэ вскочил на ноги и догнав, поднял крупную светлую жемчужину. Он поднёс её к глазам, рассматривая единственное, что осталось у него после этой ночи, которая перевернула всю его жизнь, и оставила щемящую горечь и призрачную надежду. Чей-то нос шмыгнул рядом, и голос Чэнмэя гнусаво-тягуче произнёс: — Вот же ж пиздец какой! И как их обоих надо правильно в кучку лепить, чтобы слиплись? Такое где-то написано, или мне опять кого-то Цзянцзаем пощекотать? И голос диди проворчал придушенно-недовольно: — Тебе бы всё щекотать только, Щекотатель! Записи у меня были, только я их перед перерождением Вэй Усяню отдал. Так что без него оживить этого лиса хрен получится! И, как апофеоз над всем этим пролетели звук шлепка ладонью по лицу — это Вэнь Цин сделала фейспалм, и негодующее сопение Цзян Ваньиня.