Пропущенное

Когда-то давно Рюноске украл мандарины. Пользоваться способностью он тогда умел с грехом пополам, Гин была маленькая, а есть хотелось сильно. Зимой всегда почему-то хочется сильнее. У них был маленький закуток в сарае с заколоченной дверью и дырой в стене; туда задувал ветер, но почти не попадал снег, а главное — дыра была слишком маленькой для всех остальных. Рюноске не знал, сколько ему тогда было лет, но потом решил, что около семи. Наверное. По крайней мере, это точно было до эпизода с бродячими собаками и до того, как он начал доверять другим детям, поэтому в сарае они с Гин жили вдвоем. Четких воспоминаний о том времени у него не осталось — все смазывалось в один серый, вечно голодный и ледяной день — но пару ярких моментов иногда вспыхивали в памяти. В одном из них он создавал из дырявой рубахи птиц, а Гин смеялась и хлопала в ладоши. В другом — они зажимали себе рты и боялись дышать, потому что кто-то ломился в дверь, а у дыры стояли черные лакированные ботинки. В третьем были мандарины. Все возвращается к ним. Пропитание в те времена они доставали как могли: Гин выпрашивала монетки у случайных прохожих, а Рюноске, чье лицо уже тогда не вызывало особой симпатии, вносил свой вклад по-другому. Иногда отбирал еду у тех, кто младше — но таких было немного, а на старших со своей неокрепшей способностью он нападать не решался. Иногда копался в мусорках и отгонял кошек от мисок с остатками с чьих-то щедрых столов. Но куда чаще воровал. Намного-намного чаще. Прямо скажем, почти всегда. Поэтому когда вынужденное голодание перевалило за вторые сутки, а ему представилась возможность, он не стал сомневаться. В тот день, очень морозный и ясный, недалеко от их сарая остановилось трое мальчишек. Куда старше и куда больше размером — Рюноске с такими предпочитал не связываться и не связался бы, если бы живот не крутило, Гин не цеплялась за локоть ледяными пальцами, а место не было знакомым. Мальчишки хохотали и громко болтали, у них в руках были какие-то коробки, а у самого высокого с запястья свешивался пакет. В самой краже не было ничего сложного: с разбегу толкнуть одного на двух других так, чтобы коробки выпали и случилась неразбериха, срезать на ходу пакет и скрыться в переулке. А дальше пара кварталов — и он в безопасности. Рюноске так, в общем-то, уже делал. Гин шмыгнула носом, а высокий снова зашелся смехом. Рюноске жестом велел сестре уходить подальше, а сам подкрался ближе, совсем близко, так что чужие голоса раздавались чуть ли не над ухом. Если бы они повернули головы, сразу бы увидели. Но они не повернули. Дальше он подождал еще пару секунд, пока разговор наберет обороты, вылетел вперед и всем телом врезался в ближайшего. Мальчишка охнул, коробки полетели на землю. Рукав рубашки сверкнул лезвием — и ручки пакета как не бывало. Рюноске подхватил его у самой земли и понесся к темному переулку. Сзади поднялись возмущенные крики, но Рюноске бегал быстро и знал район как свои пять пальцев, так что шансов у преследователей было немного. Но ему не повезло. Выпавший ночью снег тонким белым слоем покрыл асфальт, а вместе с ним и камни, и колдобины, и торчащие из них штыри. Ступню пронзила боль, такая яркая и острая, что мир на секунду замер, а в следующий момент Рюноске пропахал носом снежную крошку. Пакет выпал из рук, и по черно-белой земле покатились яркие солнечные мандарины. — А ну иди сюда! Чья-то рука цапнула его за воротник, а способность, и так не слишком послушная, совсем потерялась в мареве боли. Он попытался вырваться, но только завалился на бок, и под его весом брызнул соком один из мандаринов. Все вокруг заполнилось свежим кисло-сладким ароматом. — Я те щас кости переломаю, паскуда мелкая! Дальше его били долго и с удовольствием, тем сильнее, чем дольше он молчал и отказывался плакать. Где-то на десятой минуте Рюноске перестал различать происходящее — все смазалось в цветные пятна: черные — наверху, красные — внизу, а оранжевые — повсюду вокруг. Потом он отключился, а когда пришел в себя, рядом никого не было. Темнело. Снег пестрел грязью и кровью. Ими же вперемешку с цитрусами пахло все вокруг. Рюноске оперся на локоть и усилием воли заставил себя приподняться, но рука затряслась, и он упал обратно. Тело почти не слушалось. От холода немела кожа. Он был один, и никто не стал бы ему помогать. А в метре от него, словно в насмешку, посреди всей этой ледяной каши, всего этого расколотого болью отвратительного дня, обманутой надеждой лежал спелый, крупный, налитый теплым летним цветом мандарин. Со стекающей по кожуре красной каплей. Эту каплю Рюноске помнил особенно четко.

***

— Акутагава, будешь? — Чуя протягивает мандарин, и Рюноске вздрагивает. Они уже битый час расхаживают возле старого склада, а цель их миссии не торопится появляться. — Нет, — отвечает он и поднимает воротник повыше. Чуя пожимает плечами, стягивает перчатки и сдирает оранжевую шкурку. — Что, не любишь мандарины? — спрашивает он, закидывая дольку в рот. Рюноске отводит взгляд, раздумывая, как объяснить, что этот щекочущий нос ненавистный запах теперь чудится ему, когда дела идут хуже не придумаешь. Что вкус почему-то сводит язык и отчетливо отдает соленым железом. И что слишком уж многое в его жизни обернулось тем заляпанным кровью мандарином. Практически все, если уж напрямик. — Как можно не любить мандарины? — безразлично говорит Чуя. Рюноске морщится от запаха и продолжает молчать.