Пропущенное

— Ты чего там делал? Рюноске кинул взгляд через плечо и стянул маску. Как только Гин в них ходит, через пять минут же дышать становится нечем? Если бы не музей, Рюноске ни за что не стал бы подобное надевать, но выставка проходила последние дни, а попасть туда хотелось и желательно — без лишнего внимания полиции. — Смотрел, — бросил он, надеясь, что этого будет достаточно. Если бы его спросил кто другой, он не соизволил бы даже замедлить шаг, но на углу музея с ним столкнулся именно Чуя. Чуя, смотрящий на музей с откровенным недоверием. — На что? Чего там интересного? Чуя со своими рыжими волосами прекрасно вписался бы в полотно Лейтона. — На картины, — нехотя пояснил Рюноске. Ему не нравились такие вопросы. Это было… личное. Очень немногое личное, что он мог себе позволить в бесконечной гонке за исчезающей тенью. Иногда он не был уверен чьей именно. Чуя присвистнул и улыбнулся — лукаво и весело, очень по-ренуаровски, так любил улыбаться Дазай, только Дазай после этого мог расколоть череп, а Чуя отличался большей последовательностью. И если уж улыбался, то улыбался. Рюноске, у которого с выражением эмоций были некоторые трудности, подобную простоту всегда ценил. — Никогда б не подумал, что ты любишь это все, — Чуя неопределенно махнул рукой на здание с пестрым баннером кувшинок Моне. Рюноске так же неопределенно повел плечами. Что на это отвечать? Да, люблю? Люблю, потому и потому? Рассказывать все с начала начал? Тогда придется возвращаться к тем временам, когда он только-только присоединился к мафии и никак не мог осознать, что у него теперь есть жилье, будущее и человек, который за него поручился. Все это было настолько непривычно — невозможно для такого, как он, — что Рюноске не знал как к этому относиться. Радоваться? Бояться? Ждать подвоха? Единственное, что тогда было ясно наверняка, — не стоит разочаровывать Дазая, иначе привыкать ни к чему и не придется. Рюноске не выпускал его из глаз — Дазай казался полубожеством, воплощением мира небоскребов и сильных людей, из тех, что носят дорогие костюмы и скрипят костями простых смертных под подошвой. Полубожество стояло так высоко, что не дотянешься, но по каким-то причинам благоволило мальчишке из трущобных районов. Возможно, потому, что он оказался первым лично выбранным подчиненным. Или потому, что Дазаю было это в новинку, и увлекался он ненадолго, но с головой. Или же, что вероятнее всего, просто из-за способности. Но все это Рюноске обдумывал уже после, а тогда, ошеломленный внезапным вниманием и новым статусом, был готов на что угодно, лишь бы оправдать чужие надежды. Да только все застопорилось на первой же неделе, когда Дазай обнаружил, что Рюноске не умеет читать. — А чего ты хотел? — спросил тогда Чуя, присутствовавший при позорном открытии. — Ему на улицах твои книги на хрен не сдались. Откуда бы он умел читать? — Я не знаю, — озадаченно протянул Дазай, пока Рюноске следил за малейшими изменениями его лица. — Ты же откуда-то умеешь. После этого к Рюноске вереницей потянулись учителя с прописями, учебниками и тетрадями. Его учили только необходимому, но с непривычки не давалось и это: цифры не укладывались в голове, черточки путались, а карта Японии выглядела абстрактным пятном. Он был уверен, что половина ему не понадобится, но Дазай живо интересовался его успехами и не оставлял выбора. Рюноске послушно брал в руки книги, с нарастающим отчаянием листал страницы, не понимая ровным счетом ничего, и рассматривал картинки. Изящные ветки. Красивые заливы. Плывущие пейзажи древних мастеров. Он очерчивал пальцем тонкие линии — ему никогда не приходилось видеть чего-то настолько прекрасного. На одной картине — название никак не получалось прочесть — был изображен кровавый закат, точь-в-точь такой, что расцвел однажды над его жилищем в трущобах. На другой — корабль, странный гость из далекого прошлого, плыл по ночному морю. На третьей в траве лежали яблоки, Рюноске как-то украл почти такие же, сладко хрустящие на зубах. Картины он понимал. Картины рассказывали о мире — его старом мире и новом, где было так много завораживающего и о котором он почти ничего не знал. Рюноске хотелось узнать. При виде плавных переливов оттенков и мазков в его душе просыпались легкость, хрупкость и чистота, словно он сам на мгновение становился героем старинной гравюры из небрежных штрихов и прозрачных красок. Неясное чувство, пришедшее вместе с эмоциями и дарящее покой. Спустя шесть лет, когда с чтением давно не было никаких проблем, иероглифы приобрели каллиграфическую четкость, а божество исчезло, лениво отмахнувшись от жертв, Рюноске поставил на полку седьмой сборник шедевров мировой живописи. — Я могу оценить красивые вещи, Накахара-сан, — ответил он наконец. Чуя рассеянно сдвинул шляпу на затылок и прищурился от солнечных лучей. — Да я не о том. Просто ты и музеи, — он сделал неясный жест, замялся и махнул рукой. — А, ладно. И что, там есть на что посмотреть? — Да, — не задумываясь, кивнул Рюноске. — Импрессионизм. Французские художники. — Французские? — задумчиво протянул Чуя, цокнул языком и вгляделся в баннер. — Тоже, что ли, сходить? Рюноске молчал. Он бы сходил еще раз. Для него «французские художники» не было абстрактным обобщением: он узнавал любого по стилю и мог рассказать о них больше гида. И о картинах мог рассказать, увлекшись и забыв, что нарисовано на холсте, а что рождено его воображением. Он как-то уже описывал Гин картину с рассветом над портом Йокогамы, когда только прошел дождь и лучи прорезают влажный туман. На полотне, к слову, был Лондон. Рюноске это не смущало. — Нет, в другой раз, — решил Чуя и отвернулся. — А то ничего не успею. Рюноске хотел сказать, что выставка закончится послезавтра, но вместо этого кивнул и снова натянул маску. В конце концов, это было личным. Пусть личным и остается.