Пропущенное

Дазай наматывал бинты привычно и аккуратно, не задумываясь о процессе и не глядя в зеркало. Он не пропускал ни дня, даже если на календаре был выходной, телефон валялся выключенным, а выход из дома не планировался. Хотя последнее случалось редко. Дазай терпеть не мог оставаться один. Бинты настолько слились с его образом, что сам он их не замечал, только на улице нет-нет да и ловил заинтересованные взгляды. Если смотрела девушка, Дазай улыбался: в конце концов, что может быть действеннее улыбки и некоторой загадочности? Без сомнения, ничего. А те, кто знал его достаточно долго, давно перестали задавать вопросы о внешнем виде, за недостатком ответов выдумав свои собственные. Самый популярный ответ, в общем-то, соответствовал истине и предполагал наличие шрамов. К нему склонялось почти все Агентство и большая часть мафии, в частности, Чуя, вызывавший скорую чаще других, а потому возненавидевший бинты с особой страстью. После второй же скорой возненавидевший. После первой он, кажется, начал курить. Дазай думал, что человечность из Чуи скоро вытравят, а вслух справедливо замечал, что шрамы есть у кучи людей и далеко не все любят их демонстрировать. У того же Хироцу шрамов более чем достаточно. Акутагава вообще живой шрам. Да сам Чуя после какой-то из разборок без ремешка на шее не появляется, так о чем говорить? Подоплеку происхождения шрамов Дазай искусно обходил стороной. Второй ответ принадлежал Рампо и был сделан через два дня после вступления Дазая в Агентство. — Ну и что на твоей татуировке? — мимоходом спросил детектив, и Дазай на мгновение замер. К Рампо он тогда еще не привык. — Демон, — врать не было смысла. — Просто очаровательный. Рампо хмыкнул и с тех пор о прошлом Дазая не упоминал, что последнего полностью устраивало. Татуировка располагалась на спине, была объективно небольшой и субъективно уродливой. Хотя когда Дазаю ее делали — сколько ему там было? Двенадцать? Тринадцать? — ему было глубоко наплевать на происходящее, так что и теперь жаловаться поздновато. Можно только порадоваться, что татуировщик, привыкший к брутальным мафиози, а не к мальчишкам с писклявым голосом, сделал это убожество максимально компактным. А расширять рисунок новыми дополнениями Дазай, естественно, не стал. Почему, в конце концов, этот кошмарный демон? Почему не карпы, как у Хироцу, или драконы, как у Акутагавы? За что ему эта жуткая рожа на лопатке? Какое-то время Дазай всерьез подумывал от нее избавиться: татуировка чувствовалась настолько инородной, отвратительной, чужой, что ее непреодолимо хотелось разодрать ногтями и любыми подручными средствами. Но со временем он смирился, а после смерти Одасаку разглядел в ней нечто символическое. И ограничился слоем бинтов. Третий ответ на вопрос могли знать Одасаку, Анго и Мори, но никто так и не произнес его вслух, хотя у Дазая он горчил на языке. И если не копаться в психологии, все было просто. Дазаю нравилось ходить в бинтах. И все. Однажды его замотали в них с ног до головы, а когда пришла пора снимать — он не захотел. Может, потому, что нечто внутри тоже нуждалось в бинтах и отказывалось заживать. Дазай вдыхал горьковатый больничный запах, пропитывался им насквозь, и этот аромат казался ему куда более успокаивающим и целебным, чем терпкость лаванды или сладость ромашки. Может, потому, что ему отчаянно нужно было что-то между миром и ним самим, пусть даже тонкая полоска ткани. Этакая преграда, за которой можно было скрыть все, кроме улыбки, изображать которую стало так же естественно, как дышать. Может, потому, что бинты носят те, у кого что-то не в порядке, а Дазай был воплощением этого самого «не в порядке». И давно перестал надеяться это исправить. Это же нормально — хотеть, чтобы внешнее совпадало с внутренним? Да даже если не нормально, Дазаю было плевать. Он нуждался в бинтах не меньше, чем пациент госпиталя, и расставаться с ними не собирался. А шрамы и татуировка служили для этого отличным оправданием.