Красное и чёрное

— Мой Господин здесь? — он склонился в простительном поклоне. — Здесь, — сказал ты. — Мой Господин хочет увидеть зрелище или знать сказанное из первых уст? — Спроси меня о городе у реки, — обронил ты скучно. — Город у реки — очень необычный город, если мой Господин счёл его достойным упоминания, — он помолчал и добавил. — Не очень похоже на мой родной город, наверно. — Неправильно. Все горящие города одинаковы, — улыбнулся ты, и в уголках твоих глаз собрались морщинки. Он все понял. И улыбнулся. Перед тобой рядом с ним, как рыбка в аквариуме, похожем на большой стакан, в стеклянном чане задыхался человек. Он разбрызгивал воду вокруг себя и издавал уродливые звуки в то время, как его удерживали в этом положении двое твоих людей. Зрелище, бесспорно, эффектное, но сгодилась бы и обычная кадушка.  Ты постучал пальцем по стеклу:   — Не бывает рыб, страдающих дикими сменами настроения. Карпы всегда хорошо проводят время. — Зато здесь хорошо готовят. — Да, я люблю лишь здешнюю стряпню. Стоит поставить передо мной тарелку с гусиной печенью, и я благостен. Рыбы в этом плане, намного совершеннее людей. Они не столь разборчивы в пище. — Бывают же и люди меланхоликами. — Один — ноль в твою пользу. Стоило вступать в пустой разговор, чтобы челядь щелкнула тебя по носу! — Я не хотел тебя обидеть. — Напротив, ты меня рассмешил, так что теперь я благостен вдвойне, — и после некоторой паузы. — А-Яо, ты конечно же знаешь почему я здесь, но хочешь узнать почему я тебе все это говорю сам? — Да, мой Господин. — Мне бы хотелось послушать, как ты по-настоящему разговариваешь. Ты очень тонкий собеседник, но когда ты разговариваешь с людьми, ты даже не заканчиваешь фраз. — Предоставляю закончить их им самим. Пусть каждый их заканчивает по своему усмотрению. — Это, бесспорно, любопытный способ, — ты посмотрел на него. Вспышка твоего желания, зажженного его присутствием, полоснула по живому. Щелкнула кнутом. Ты этого не ожидал? — Все же мне бы хотелось послушать, как ты разговариваешь. Я, знаешь ли, любопытен. — Поднимите его, — сказал он, а затем склонился над лицом отплевывающегося, жадно хватающего воздух пленника. — Посмотри на меня. Ты меня узнаёшь? Ты помнишь, что говорят обо мне те, кому я не нравлюсь? Они правы, я не из тех, кто выбирает методы, но не склонен преувеличивать. Спрашиваю последний раз: ты действительно настолько преданный служащий, что готов жечь жертвенные деньги на похоронах своей семьи ради денег настоящих? Или, быть может, столько стоит твоя репутация? Или даже убеждения? — Я скажу! Скажу! Налево! Налево от старой груши! Старой груши у северной стены!!! Это там! — Спасибо, — сказал А-Яо очень искренне и почтительно. Затем он поднялся и махнул рукой коротким повелительным жестом. Словно написал иероглиф «человек» в воздухе. — Неужели он думает, будто мне нет больше забот, кроме как преследовать его семью? — А-Яо смотрел равнодушно, как человек, которого он только что благодарил, задыхается под водой. Ты видел, как в нем тёк мерный поток намерения, ведущего к цели. Безразличный к препятствиям, неотвратимый и ровный, будто реки равнин. В безмятежной глади отражались электрические вспышки его мыслей. Молниеносные, безудержные, окончательные. Он повернулся к тебе, такой же отстранённый и озарённый зарницами. Вспышка этих зарниц слилась с отблеском желания еще более острого и болезненного, любящего и любующегося своим откровенным приобретением. Вмиг ты понял, увидел, как он кричит и воздух так вкусно пахнет опалённой плотью, увлекая тебя за собой в бездны неистового голода. Каким-то образом ты точно знал, это будет лишь началом. Только сердце умеет так знать. И ты видишь этим слепым знанием, как насыщение бьет волнами. Руки держат крепко. Но все равно не достаточно.