Красное и чёрное

За окном становилось все светлее. Жизнерадостный лучик пробирается по стенам. Старое время сдается, отступив туда, откуда не возвращаются. Многие люди по привычке все еще говорят вчерашними словами. Но смысл этих слов меняется в лучах рассвета, требуя новых определений. И пусть эти новые слова проживут лишь до вечера, — без них не сдвинуться во времени и не сделать ни шагу вперед. Без них невозможно будущее. Вы работали всю ночь, пытаясь разгадать головоломку печати. Тщетно. Нельзя найти замену. Ни одна подделка не заменит нужной части оригинала. Тебя злит и увлекает этот поиск. Дает тебе смысл. Но сейчас ты устал. Он стоит подле тебя. Изможденный. — Я, наверно, пойду, мой Господин. — Да, спасибо. — Спокойной ночи, мой Господин. — Надеюсь. Тебе тоже. Он почтительно склоняется, ты дергаешь его за рукав к себе. Заламываешь. Ему больно. — Ты долго ждешь. — Я буду ждать сколько угодно, пока Господин не даст мне людей для обещанного. — Ты пользуешься ими и так. Во власти же. — Да, пользуюсь. Но я хочу вернуться именем моего Господина. Не мелкой пакостью. — Ты во власти и этого. Почему ты ждешь? — он просел от твоего рывка, стараясь сохранить руку. Он зло улыбается в ответ. Ты отшвырнул его в сторону так, что он ударился о противоположную стену. — Я буду ждать сколько угодно. Ты бьешь его наотмашь. Разбиваешь губы. Та же злая улыбка в ответ. — Почему ты ждешь? — Кто я, мой Господин? — Никто, — ты понимаешь — это и есть ответ. Он не хочет возвращаться никем. Гордость. — Ты не хочешь меня, А-Яо. — Нет, — отчетливый ответ. — Но ты не хочешь быть никем. — Да, — он вытирает кровь со рта тыльной стороной ладони. Его взгляд не мигает. — Но ты готов пойти дальше. — Да. — Ты не вызываешь во мне желания. — Но моему Господину любопытно, насколько далеко я готов зайти. — Да. — Мой Господин может посмотреть, насколько далеко. Это произошло с ними за каких-то несколько секунд и вряд ли осталось осознанным в полной мере. Прочувствованным — да, но не осознанным: ты не успел заметить всего, что промелькнуло в его глазах, он опустил ресницы за миг до того, как встретились ваши взгляды. — Подойди. Он подходит. — Я смотрю. Действуй. — Мне часто снятся кошмары, но я не помню, что мне снится. Помню только, что это всегда один и тот же сон, и я просыпаюсь от ужаса и с криком. Но это всего лишь сон. — И давно тебе такое снится? — Года два, может три. Мне всегда снились странные сны. Сейчас все не сон. — А с чего все началось, этот сон? — Не помню, — Он вынимает шпильку из своих волос. Острую. Средство самозащиты. — Ни с того ни с сего все началось. Он раскрывает перед собой ладонь и с силой вонзает острие себе в руку. Пронзает насквозь. Его красивое лицо старается оставаться спокойным. Кровь сочиться струйкой из раны, заливая пол и одежду. — Но сейчас все не сон, — его голос лишь слегка дрогнул на первом слоге. Он выдергивает шпильку с приглушенным стоном и протягивает тебе. Раненная рука пульсирует алым. Белые зубы порозовели от крови разбитого рта. У него узкие худые плечи. Улыбка, словно скверно прибитая вывеска держится на его лице. Тебе нравится, что ты видишь. Очень нравится. Он протягивает тебе шпильку. Ты берешь ее, теплую, мокрую и отбрасываешь в сторону, но кровь его остается на твоей руке. — Не достаточно, — говоришь ты. Тогда он делает шаг вперед и кровоточащей рукой касается твоей щеки. — Да, Господин. Наконец он отвечал так, как должен был отвечать десять недель назад, десять лет, десять жизней, уже не завершая желанные тебе ответы в сослагательном наклонении. Когда он целует тебя краешком губ у виска рядом с ухом, мурашки бегут по коже. Как он смеет делать с тобой такое? Ты бьешь его вновь. Нет вина крепче бешенства, оно пьянит, сильно пьянит, а пьяному все нипочем. Ты срываешь его одежду и рвешь ее на полосы. Он молча смотрит, как ты оборачиваешь эти полосы вокруг его запястий и вздёргиваешь его, перекинув край полос через потолочную балку. Он по-прежнему безмолвен. Тогда ты выдергиваешь из стены факел и вдавливаешь в его тело. Ты видишь, как меняется его лицо, каким искренним он с тобой становится. Он кричит. Наконец! Ты делаешь это снова. Вновь крик и сладковато-тошнотворный запах дымящейся плоти становится плотнее. Дешевка. Самодовольная маленькая тварь! Хотел поиграться в подчинение? Ты смотришь на него и срываешь с себя пояс. Ты бьешь его до тех пор, пока не устает рука, перекладываешь в другую руку и продолжаешь до полного своего изнеможения. От его белоснежного тельца остается синюшное жалкое месиво. И крик — символ его боли, символ твоей власти. Ярость отступает. Что ты чувствуешь теперь? Дешевка! Дешевые символы, дешевой власти. Тебе дурно. В конце концов, что сделало их дешевыми? Их бесспорная убедительность. Когда хватают за горло, от снобизма не остается и следа. Ты хватаешь со стола сосуд с вином и пьешь его громкими глотками. Тебя мучает жажда. Дешевые чувства? А разве сейчас ты сам не стал жертвой самого дешевого из них? Когда ты отрываешься от вина, ты видишь, он с трудом открывает глаза, но взгляд его странно ясен. Он смотрит на тебя. Он смотрит сквозь тебя. Он раскрывает запекшиеся кровью губы и говорит: — Твои… кошмары… страшнее… И ты бьешь его с такой силой, что привязь его не выдерживает, рвется с треском, и он падает на пол уже без сознания.