Дети из дома с голубой крышей.

Крапинки лунного света преломлялись в легкой ткани занавесок, ночной бриз мягко колыхал их из стороны в сторону. Свежий воздух наполнял маленькую комнату. На кровати, прерывисто дыша, лежал Молдавия. Как обычно бывает в беспокойный, наполненные воспоминаниями о прошлом ночи он не спал, а думал о всяком наболевшем и не очень. Иногда он что-то возмущённо мычал себе под нос, но в один момент поднялся с кровати и подошёл к окну, вдохнул. Тишина и воспоминания вдохновляли не хуже великих произведений искусства. В голове смутно всплыли давние строки, собственно сочиненные в голове, но не записанные. — Сны приходят тихо-тихо, сказка хочет спать… Я смогу найти выход, выберусь опять… Лунный свет стучится в двери, будит всех дете-ей, Остается только верить… Засыпай скорей. Где в густой листве яблони зачирикали ночные птички, будто подпевая нескладной песенке. Голос у Молдавии был тихий, красивый, хотя всё ещё по-детски высокий. Вспоминается весенний день, когда независимое счастье Молдавии оборвалось благодаря одной женщина. Он ненавидел эту женщину. Но всё равно любил.

***

— Бессарабия, срочно впусти меня в свои покои! — Не слышу волшебного слова. — Пожалуйста… — Не угадала. Это слово — абракадабра. Лёгкая дверь открылась, и перед взором невысокой женщины предстал худой подросток с копной спутанных каштановых волос. Большие глаза были сощурены, и как могла предположить женщина, не от добра. — Что надо? — грубо рыкнул названный Бессарабией, рассматривая женщину и взглядом останавливаясь на голубой военной форме и солдатской выправке. — Ты не выходил из покоев три дня. Я подумала, что ты умер. — с миролюбивой улыбкой сообщила она. Но улыбка быстро увяла, и она обеспокоенно оглянулась через плечо, — Бессарабия… — Я Молдавская Демократическая Республика, мне не нужны твои подачки! — вскричал Молдова, обессиленно опираясь на косяк двери, — Кыш отсюда! — Ну, Сфатул Цэрий, видно, так не считал. — ядовито заметила женщина. Мальчишка слабо застонал, будто его кто-то ударил. — Бессарабия — так тебя будут величать, пока ты живёшь у меня. Пока ты зависим. Так говорю тебе я, Королевство Румыния. Не смеешь ты называться по-другому, понятно? — Румыния хотела сказать ещё что-то, но увидев, что Молдавия начинает медленно сползать по косяку на пол, ей пришлось бросить речи и поддержать мальчика, дабы тот совсем не осел. — Не смей называть меня этим именем, женщина…—прошептал шатен. Он был на грани обморока, но ещё смел препираться. — Пока я твоя мачеха, я посмею называть тебя хоть Государством Буребисты - ты не сможешь ничего мне сделать.— так же тихо, но горячо прошептала она на ухо Молдавии, — Всё, что не делается, то к лучшему. А теперь давай… Встанем, вот так… Идем к нашему лекарю, будь неладный ты… Эти слова, пожалуй, Бессарабия запомнил на всю жизнь. «Все, что не делается, то к лучшему». Лекарь оказался грузным высоким мужчиной с добродушной улыбкой. В каморке пахло разными душистыми травами, но ярче всех выделялось что-то свежее, чарующее и цитрусовое. Лекарь осмотрел мальчишку испытующим взглядом, загадочно улыбнулся и медленно отошёл к Румынии. Они разговаривали не на родном языке, а на каком-то другом, похожем, но всё же чужом. Молдавия решил осмотреться. Каморка не выделялась ничем на фоне других таких же подвальных помещений шикарного особняка. Было жарко и душно, хотелось расстегнуть ворот тугого сюртука и вдохнуть ароматный воздух, смешанный с запахом табака. Но Молдавия не мог расстегнуть пуговицы, как бы не старался: неуклюжими скользящими движениями он не мог этого сделать. Выдохнувшись, он просто откинулся на стенку сзади себя и хмуро начал следить за взрослыми. Руки неслабо дрожали после небольшого психологического испытания, и Молдова решил не вспоминать о них. Его внимание привлекли загадочные красные цветы на подоконнике. Последний раз он видел их черт знает когда, находясь в чьих-то покоях во дворце Российской империи. Но то было лето, а сейчас начало весны, холодное и всё еще промозглое. Странно, что тут холодом и не пахло. Зато пахло табаком так, будто курил ты сам, так странно и в первый раз. — Febră, tânăr? — раздался бархатный голос лекаря где-то рядом. Было и в правду жарко. — М-м-м… Но отвечать ничего не хотелось, хотелось спать, окунуться в дремоту с головой так, чтобы потом не проснуться. Он не хотел уже ничего видеть, бежать куда-то, вырываться. Он хотел всё это закончить. Чтобы не было этой строптивой Румынии, странного лекаря, прислуги, что те три дня крутилась около его закрытой двери, предлагая выйти и поесть, или донося гневные высказывания Королевства. Молдавия устроил бойкот, Молдавия недоволен таким раскладом. — Не трогайте его, Роман, раз уж так. Пусть тут сидит. — тут же, рядом, был, вился этот голос с нотками металла. Говорят, такие женщины обладают хорошим материнским инстинктом. Но не она. Молдавия просто не видел в ней мать, не хотел, не мог. Лекарь Роман удивлённо возразился своими впавшими сухими глазами на Румынию. Та скрестила руки на груди, смотря вроде и с крупинкой заботы, а вроде и с железными намерениями окончательно поломать Молдову. — Кьак — не т’гогать? — Роман, похоже, француз. Заострившиеся черты лица Молдавии на миг чуть смягчились от собственной же шутки. — - И спать тъут? — Кровать есть, воздух есть — поспит, не помрёт. Три дня в покоях без всего прожил. Не беспокойтесь, он нормально проживёт. Завтра всё. — с тем же металлом и слегка горделиво подняв голову, сказала она. — Но завт’га п’гием, 'азве не?.. — Роман гляделся теперь не удивлённо, а растерянно. — Вам не обязательно там присутствовать. Спокойной ночи. Она, выпрямив спину и расправив плечи, будто молодая соколица, чинным шагом пошла к двери, таки не куда не торопясь. Лишь пара растерянных глаз были ее последниками, следили за каждым ровно сделанным шагом. Гордо вздохнул, она кинула на прощание назад взгляд. Наконец, дверь тяжело захлопнулась, и молодая соколица исчезла из виду, словно секундное видение. — Ну-у… что. Вьи же меня… Панимать? — лекарь тихо, стараясь не нарушать безмолвие, гордое, размеренное и роскошное, как этот замок, сел рядом. Ленивая тишь рано или поздно всё же кончается. — Угу… — Спать хотеть, tânăr? — протянул Роман с доброй улыбкой. — Угу… — Ну хог’ошо. Роман, помог снять сюртук, а затем встал, и, пожелав доброй ночи, скрылся за тяжелой дверью. Но теперь столь желанный сон как рукой сняло. Как бы глаза не пытались слипаться, а голова тяжёлой не становиться, спать всё равно не хотелось. Аккуратно спустив ноги с кровати, Молдавия коснулся холодных досок пола. По коже побежали мурашки, а затем холод более унялся, стало приятно. Он встал на ноги, пошатнулся и чуть не упал. Падать нельзя, черт возьми, всех разбудить можно. Слегка пошатываясь, мальчик подошёл к окну. Ветер ласково коснулся его лица, шеи, заботливо, словно мать, потрепал каштановые волосы и обдал порцией освежающего холодного воздуха. Тишина, ни души вокруг. Всё замерло в благоговейном предвкушении ночной бури. Небо было подернуто серыми тучками, столпившимися то там, то тут. Прослеживался маленький кусочек бледной матери-луны, тоже, похоже, чем-то болевшей и слабой. Молдавии стало жалко луну. Он будто очутился в повести какого-то знаменитого писателя, и теперь лишь должен действовать по сценарию, соответствовать своему прописанному образу и характеру. Но мальчик не хотел по сценарию. Он привык к спонтанности. Импровизация, считай, его третье имя. Вторым именем было Август, но он им не пользовался. Зачем пользоваться вторым именем, если ты известен под первым? Тишина, отсутствие людей и других заставляло почувствовать минутное господство над собой и своими чувствами. А потом он пал пред ними, всхлипнув. Нет, нельзя реветь! Слезы — участь слабых, а он, Молдавская Демократическая Республика, силён духом и телом!.. –…Ладно, насчёт тела переборщил, — укорол себя мальчик, разглядывая тощие руки. Но дух-то у него - то, что надо, да? Невольно Молдавии вспомнился совсем недавний неприятный диалог. «Сфатул Цэрий, видно, так не считал». А кто вообще считал Молдавию сильным? Кто его любил? Он не знает. Не помнит. И ему уже было плевать на трепетную тишину вокруг дворца, на тихо щебетавших птиц: пускай он их спугнет! — Молдавия неприлично громко взвыл раненым волком. Матерь-луна решила окончательно ретироваться за облака, птицы улетели, испуганно хлопая крыльями. Зато от крика на душе стало заметно легче. Хоть и не до конца. Тяжело дыша, он поднял голову, смотря на испуганный мир. Одиночество, долгое и томное одиночество сожгло его изнутри, оборона, неспокойная жизнь вывели из себя, заставили шататься. Тёмные года отразились усталой тенью в болотных глазах. Он так мал для этого мира. Так ничтожен для существования. Но так силён, чтобы не сломаться. «Тебя уже сломали, — заговорила в голове совесть ехидным и неприятным голосом Румынии, — Ты такой бесстрашный только тогда, когда у тебя за спиной тот, кто может помочь, отпраздновать победу, или утешить при поражении. На деле же ты маленькая, недостойная существования тварь, загнанная в угол большими, злыми дяденьками и тетеньками, которые просто мыслят по-другому, но лучше, чем ты». От собственных изъедающих мыслей захотелось рыдать. Нельзя, нужно отвлекаться от дрянных мыслей. Всё же ночь была удивительно сказочной. Сад заснул, источая прекрасные запахи лаванды и полыни одновременно. Молдавии такой замечательный сад мог являться только в самых красочных снах. — Сны приходят тихо-тихо… На горизонте играет последняя искра заходящего солнца, день догорает. — Сказка хочет спать… Испуганные птицы возвращаются на свои места. Ветки качаются под их весом. — Я смогу найти выход, выберусь опять… Из-за тучи снова выглянула, посмотрев бледным зрачком, серебряная луна. Она глядела на своего ребенка, будто журив его за проказы, но всё по-доброму, загадочно и таинственно. — Лунный свет стучится в двери, будит всех детей… Вдруг, кто-то обнял его за плечи, притянул назад. Шею обдало горячим дыханием, а в воздухе закружился нежнейший и дорогой аромат какого-то ягодного сладкого парфюма. Тёплые, мягчайшие руки обвили мальчика, не давая вырваться… А он и не хотел. Такой плен ему нравился. — Остается только верить… Засыпай скорей…—голос был, словно жидкая карамель, переливался всеми цветами на фоне ночной тишины, словно алмаз. Она держала ритм заботливой колыбельной, и не было в этом голосе ни приказа, ни железа. — Зачем… Ты пришла? — он хотел обернуться, но объятья, крепко сцепившие его в замке, не давали сделать это. — Ты кричал. — сообщила Королевство Румыния, упираясь подбородком в плечо Молдавии, — Скажу по секрету, пол замка перебудил, все подумали, что сторожевые собаки подрались…— стало слышно, как она улыбается, — Ну так… зачем ты себя так неприлично ведёшь, м? В чужом дворце, в чужой стране, — и так кричать. Ох, нехорошо. — Если ты пришла поиздеваться, то выход позади, — железно отрезал Бессарабия, теперь уже пытаясь вырваться. — Не беси меня, Румыния. — Я знаю, что у тебя выход позади, — отшутилась женщина. Она снова улыбалась. — Я правду хочу узнать, почему ты кричал. — Ах, почему кричал? — он смог вырваться из хватки и разъяренно обернулся, — Ты! Зачем ты это делаешь?! Ты оскорбляешь меня, понятно?! Мне чертовски неприятно, когда! Меня! Оскорбляют! — кричал он, выделяя каждое слово. Крик не громкий, дворец снова не проснётся снова. — Мне и так сейчас плохо… Меня взяли, сначала эти ввели войска, не спрашивая моего мнения, потом вообще присоединили неизвестно к кому, а теперь эта неизвестно кто изголяется над тем фактом, что я нахожусь под её опекой! Какая ты мне мачеха, а? Ты о своих-то детях позаботиться не можешь! Каждое слово звенело в воздухе, словно колокол, предвещающий бурю и опасность. Каждая буква была наполнена отвращением к происходящему. Каждый звук кричал о том, что их хозяин не хочет верить в это происходящее. Румыния стояла напротив него, выслушивая его крики. Лицо её посерело, обескровило и было схоже на камень. Ранее красные пухлые губы сжаты в маленькую бледную полосочку. Она держалась, чтобы либо не въехать этому наглому мальчишке по его аккуратному лицу, либо не расплакаться от внезапно преисполневшийся досады. Он был взят под крыло Королевства с целью укрепить свою позицию в Европе, но, видно, с этой маленькой бойкой республикой придётся много повозиться. — Ну, чего молчишь? — злобно отчеканил он, с вызовом взирая сверху вниз на гордую соколицу. — Нечего сказать, да? Потому что я прав. С самого начала. — Ты лжешь. — удивительно тихо сказала она, оставаясь такой же гордой и неприступной, будто большое дерево. — Что… Ты сказала? — его голос тоже стал тихим, но не робким, а страшно-угрожающим. — Я лгу?.. — Да. Ты не прав. — О-о-о…— протянул Молдавия. Лицо преисполнилось робкой и смущенной тенью улыбки. — Нет… Нет, нет, нет… Ты не понимаешь. Я никогда не лгу. Даже если страстно этого захочу. Повисла тягостная, свинцовая тишина. Она волнительно старалась оглушить присутствующих, сделать себя еще сильнее. — Ты всё равно не прав. — острым лезвием бритвы разрезал тяжелую тишину окрепший голос Румынии. — Ты выводишь мораль, даже не пытаясь разобраться.

***

Шли дни, шли недели и месяцы. Молдавия смирился с тем фактом, что он теперь — маленькая пешка большой хозяйки, а хозяйка смирилась с тем, что её пешка очень буйная и мятежная. Но даже самая буйная и мятежная пешка когда-то должна успокоиться — так и случилось. Бессарабия и в правду стал спокойнее в присутствии Королевства, старался вести себя так же, как она, подражая, передразнивая манеру разговора, походку, осанку. Королевство это не раздражало, а, скорее, смешило — маленькая бывшая губерния старается ей потакать. — И не надоело ли тебе, Бессарабия, так ходить? — однажды спросила она, сидя за столиком, пока у неё перед глазами маячила фигурка Молдавии. Фиу¹ рядом по-лисьи прищурился, наблюдая за знакомым мальчиком — ужасно ревновал его к матери. — Нет, — упрямо отрезал Молдавия, выпрямляя спину и делая лицо такое усердное, что маленькая прислуга, что стояла рядом, не выдержала и звонко рассмеялась. Смех стеклянными осколками отразился от стен и колонн. Королева хмуро бросила взгляд в прислужью сторону. Преуспевал Бессарабия и в познании румынского. До этого он мог излагаться на русском да на английском лишь, а нынче разговаривал на румынской, но с запинками. — Ну-ка, Бессарабия, скажи-ка, кто я тебе? — говорила Румыния ласково. — Мама витрега, — с умным видом отвечал Молдавия, а королева задорно хохотала, удовлетворённо качая головой. — А я тебе кто? — спрашивал Фиу, снова по-лисьи щуря оранжевые глазки. — Фра… Соре витрег? — уже меньше уверенно, будто спрашивал мальчишка, смущённо улыбаясь, и всё снова начинали смеяться, понимая ошибку. — Frate vitreg, — идеально чеканил Фиу и обиженно дулся, переставая щурить глаза. Каждую ночь, сидя в каморке, он напевал ту странную песенку, придуманную им в первые дни. Не в склад сочиненная, без особо видного смысла, она всё больше нравилась ему. Он считал скучными марши и государственные гимны, и лишь маленькая, поддерживающая его плаву песенка успокаивала. «Выберусь опять». Но к Королевству, к своему величайшему сожалению, привязался не меньше. Один раз, совсем себя распустив, он подрался с Фиу за место рядом с Румынией. Вроде обычное дело — мальчишки дерутся. Но позже, когда пришло горькое осознание того, что он сделал, Молдове пришлось долго мысленно наказывать себя за то, что он всё же полюбил ее. Стал считать своей матерью.

***

Было лето 40-вого года. В королевском саду вовсю парили в воздухе будто сделанные из бумаги бабочки. Королевский сад благоухал, расписанный разными красками. Каких цветов там только не было! Садовники постарались на славу. Цветы, деревья. От обыкновенных дубов и ромашек до таких растений, названий которых толком никто не знал… Они манили своими широкими листьями, словно ладонями, хотели погладить и утешить. Растения казались такими хрупкими, с изящными изгибами зелёных шеек, но одновременно сильными, крепкими, выросшими на солнце. В заботливых руках королевских садовников цветы выросли прелестными, будто маленькие принцесски, стоящие под могучими кронами своих деревьев-защитников. Их аромат витал в воздухе и одурманивал не хуже того итальянского душистого вина. Крупные головки красных цветов выглядывали из всей палитры, как маленькие алые глазки, дышат жизнью и благоуханием, прекрасно чувствуют себя в большой цветочной семье. Ах, как они пахли! Такому запаху позавидовал бы любой цветок. Сладкий, будто первые ягоды клубники или малины, запах переливался в воздухе, как прекрасные драгоценные камни; его нельзя было увидеть, но можно было почуять его восхитительный аромат. Птицы пели так, как не поют нигде. Голоса их были очень чистыми и звонкими. Можно было слушать их часами. Иногда, ранним-ранним утром, когда небо смущённо рдело на востоке, Молдова, гуляя по жёлтым, ласково вытоптанным дорожкам, слушал их, затаив дыхание. Он часто боялся, что дышит слишком громко, и птицы могут испугаться и улететь, как в ту ночь. А они всё пели и пели без остановки, без продыху свои райские серенады, переливаясь и голося по-разному, но всё равно удивительно. Вот одним таким жарким летним днем, когда послеобеденная дрёма лениво повисла над дворцом, Бессарабия вовсе не собирался дремать. Он собирался сбежать в сад через окно, чтобы побродить там и попугать случайно залетевших туда голубей. Но, видно, сбежать ему не удастся — раздался звук приближающихся шагов, и мальчик, повинуясь инстинктам самосохранения, поспешил сникнуть с подоконника. Как раз вовремя, потому что через жалкое мгновение в двери постучались, а затем появилась она, снова в своей голубой военной форме. Всё внутри Молдавии напружинилось, заволновалось море странных чувств. — Собирайся, — её голос обломился, будто она еле-еле выдерживала слёзы. — Слышал? — Куда? — не понял мальчик. Он ещё не осознал серьёзность ситуации. — Мы едем в город? Фиу с нами поедет? — Нет… Нет… Не в город… Точнее, да, в город, но не так, как мы обычно ездили… Фиу с нами не будет…– Румыния вдохнула, слегка рвано и резко, будто после долгих рыданий.— Собирайся. — Да куда? — воскликнул Молдавия, хмурясь. Выходило не грозно, но Королевству этого было достаточно, чтобы чувствовать себя опущенной и оскорбленной. — Тебе сказали собираться — значит собирайся! Я не собираюсь повторять по несколько раз! — она не выдержала, и через миг её злое лицо сменилось на лицо неиствовых страданий и жалости, — Ты не понимаешь… Румыния закрыла лицо руками, будто бы посмела показать свою слабость, но буквально сквозь секунду она убрала руки от лица, поджав губы. — Мне предъявили ультиматум. Я должна вернуть тебя Союзу и отвести свои войска из Бессарабии и Северной Буковины. — Ты отдаёшь меня? — голос мальчика легко дрогнул. Он снова нахмурился, а затем сощурил глаза, совсем как в тот день, — Тц. А я-то доверился. — Не подумай, — опередила его Королевство, — Или ты хочешь войны? — Нет, естественно не хочу, — быстро пропарировал Молдавия, — Но… Мне неприятно, что… Меня так тягают, как игрушку. Туда-сюда, обратно. Это не особо здорово. Румыния прошлась по каморке, вздохнула, села на кровать и выглянула в окно. — Хороший вид…– одобрила она и повернула голову в сторону Молдавии. Тот стоял, не смея двинуться с места, и сверлил глазами мачеху. — Ах. Да. У тебя не было личных вещей. Мальчишка впал в лёгкое отчаяние, но с каждой секундой оно нарастало, как цунами, достигая своего апогея, высшей точки. Безнадежность, рваное и глупое чувство безнадеги снова накрыло его с головой, вновь захотелось завыть волком. Опять этот грубый тон Королевства, опять новый человек, всё сначала!.. На миг он захотел выпасть из мира. Не поверил, что это всё происходит с ним, сейчас. Но присутствие Королевства говорило об обратном. Хотелось предаться отчаянию, плен коего был таким сладким и приторно-желанным… — Тогда идём, у нас не так много времени. — её голос доходил до Молдавии будто сквозь стекло, откуда-то издалека. Он, бессильно повинуясь, последовал за ней. В последний раз мальчишка видел эту каморку, доброго Романа, Фиу… Тот даже не улыбался и не щурился, а в печальном удивлении распахнул глаза. — Mămică? Unde îl duci? — разочарованно спросил Фиу у Королевства, но ответа не получил. У Молдовы от ярого переизбытка чувств закружилась голова. Дороги до года он не помнил, куда приехали — тоже. Рядом витал запах ягодного парфюма Румынии, заставляя чувствовать себя ещё не важнее. Вспомнил он то, кто он и где находится, только когда его ноги коснулись земли, и Румыния, взяв его за руку, без всякой прислуги и задней мысли, пошла куда-то вперёд. Теперь перед ним возвышался высокий мужчина лет эдак двадцати, не больше. Он был одет в коричневое дорожное пальто, слегка потертое, но в целом совсем не грустное и презентабельное. Его рыжие, чуть вьющиеся волосы ниспадали на широкие плечи, будто у кокетливой дамочки. Он заимел прекрасную, ровную осанку, статную фигуру и красивые, несколько не присуще такому сильному существу изящные руки. Молдавия невольно залюбовался его могучей фигурой, пока то не обернулся. Его глаза были цвета сладкого, тягучего меда или карамели. Чего приторного и непонятного. Но после взгляда мальчишке резко перехотелось смотреть на него. Глаза его обладали невиданным холодом и жутким отсветом скрытности. От единственного взгляда его глаз по спине бежали армии мурашек, а тело непроизвольно дергалось. За его сильной фигурой скрывался ещё один гость. Молдавия успел пробежаться по нему глазами и чуть оценить. Был он немногим больше ростом Бессарабии и смотрелся взрослее, хотя, подойдя к нему ближе, он ничем не отличался от Молдовы в принципе. Имел гость болезненно худую фигуру, да и гляделся бледным, будто труп. Его глаза при близком рассмотрении были чуть темнее зелёной листвы и казались юркими, как маленькие зверьки. С первого взгляда Молдавия не мог бы дать ему и пятнадцати годов от рождения, выглядел он устало, будто старый слуга после утомительной работы. Губы его были бледны, под глазами пролегли неглубокие тени. Волосы гляделись светло-серыми с тёплыми оттенками, мягкими и вовсе не больными, в отличие от своего хозяина. Только гость поглядел на своего сверстника, то выдавил из себя улыбку. Получилась та вымученной. — Румыния, прошу, — мужчина отсалютировал, задорно улыбаясь. Глаза его, при этом, нисколько не улыбались. — Для тебя — Королевство Румыния, — железно проговорила та, вцепляясь, будто запуганный зверь, в плечо Молдавии, но не отводя глаз от мужчины. — Ох, ну разумеется, — слащаво обратился он, сдвигая густые брови к переносице. — Знакомься, Молдавия, это Союз Социалистических Республик. Теперь он… Твой новый хозяин. — более мягко начала Румыния, но под конец её голос дрогнул, и она замолчала. Они стояли в глубоком молчании, и Молдова слышал, как оживленно через одну улицу торгуют на рынке. Стало до неимоверности тошно. Но тут новый хозяин, как бишь его, Союз, будь он неладен, посмел прервать тишину: — Ну что, попрощались? — его тон был весёлым и радостным, будто принимать территорию для него — не впервой. Присев перед мальчиком на корточки, женщина, тяжело вздохнула и подняла голову. — Будь хорошей республикой, пожалуйста. И она обняла его. Совсем, как тогда. Их снова окутал запах ягод и чего-то приятного, такого романтичного. — Нам пора, — услужливо напомнил СССР, всё так же улыбаясь. Улыбка начинала раздражать. Попрощавшись последний раз, Молдавия повернулся спиной к Румынии. Он не хотел видеть, как она уезжает. Не хотел видеть её возможно последний раз. Не хотел. –Ну что, малыш, — начал мужчина, взяв теперь уже советскую республику за руку. Зачем? — Познакомься с еще одним моим ребенком, Украиной. Так вот, как звали этого парня! Молдавия добро кивнул Украине. Тот сразу понравился ему. — А он… Один? — О… Ох-хо-хо, — утробно произнёс Союз, — Нет, не один… Их много… Ты подружишься, не боись. С этими словами они пошли к большому тентованному грузовику, на котором им предстояло проехать ещё много километров.

***