Многогранности жизни

Вебинар по лирике шел уже второй час, а но столе валялась кипа листов и тетрадей. Работать в режиме многозадачности Элина не любила, но пока получалась: успевала и преподавательницу слушать, и конспектировать, и самой писать стихотворение на вырванном из тетради по химии листе. Поэзия будила ее душу, и та простилась выйти из тела в неровных строчках. Волосы, вылезшие из собранной косы и хаотично обрамлявшие лицо, пятна от чернил на правой руке, поставленные неизвестно в какой момент, и сосредоточенное выражение лица — вот вам и портрет юного гения. Карие глаза метались с экрана ноутбука на бумагу и горели чем-то, что сама она не могла видеть, но могла в полной мере прочувствовать. Закончив, Элина посмотрела на свое стихотворение. Что это еще за чертовщина? Я кого так обрисовала? — надула губы. — Ничего не поняла… Василевская отложила лист в сторону, намереваясь перечитать его содержимое уже после просмотра вебинара. Но буквы на нем уже были сложены в слова, слова — в предложения и четверостишия. Они уже ожили, уже рассказывали историю. Она пришла, видение огня, Последний первоцвет, Она пришла, как дым костра, Как тьма, а не как свет. Она взяла в свой плен меня, Плен, где решёток нет. И я уйду, когда взойдёт заря, Под пламенный рассвет. Но пока ночь ещё идёт, Останусь у костра. Станцую на углях её, Отдав ей часть себя. Элина не понимала. Ей виделись глаза — то красивые зелено-карие, то серые и ледяные. Она буквально осязала волосы — то темные с розовым, то рыжие. Она чувствовала вкус — то какого-то фруктового пива, то вина. Сначала казалось, что больше строгого и неизвестного, потом думалось, что больше знакомого и теплого, как множество прикосновений. На самом деле все Элина понимала. Кроме того, к чему все это. Для кого ее стихи? Кому принадлежат? *** Катерина опаздывала на собственный же урок в собственном классе. Утро не задалось по всем параметрам: будильники звенели не так громко, как надо бы, неожиданно выпал снег, закончился кофе, а нужная рубашка оказалась неглаженной прямо на гладильной доске. Затем вспомнила, что ей еще навязали помочь новому учителю, вздохнула и тихо простонала. Небо олицетворяло собой пятьдесят оттенков серого. И так весь день? Или вообще всю зиму, которая еще не началась? Хандра и тоска — вот что она обычно с собой приносит. Найдя в шкафу серые палаццо и голубой свитер, Катерина оделась, заплела волосы в слабую косу. Брусничной помады сегодня не хотелось — нанесла бесцветный блеск. Впрочем, выглядит даже мило. Снег кружил с неба на землю и путался в волосах. В пальто уже прохладно. Русские зимы суровы и своевольны, прямо как русские люди. Горящие окна в школе возвещали, что в классах уже вовсю закипели жизнь и учебный процесс, но заходить, даже за порцией тепла, отчего-то не хотелось. Может, и впрямь пошла хандра. Хотя Савина возле школы никогда не являла свою вредную привычку, на этот раз, оглядевшись, достала из кармана сигареты и зажигалку. Родной и горький дым отрезвлял, словно был небольшой передышкой между неизвестно откуда и когда появившейся суетой. — Хотела сказать «доброе утро», но вижу, что недоброе. Звонкий голос вернул в чувства. Катерина вздрогнула, уронив от неожиданности сигарету на тротуар. — Элина! До инфаркта доведешь. Василевская появилась внезапно и застала врасплох. Стоит, будто Белоснежка, со снежной фатой на темных волосах и красными губами, лукаво улыбается и смотрит с прищуром. Бестия, как она есть. — «Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся — неодет,» — процитировала Элина. — Тоже опаздываете или намеренно не хотите заходить? — И то, и другое, наверное, — Катерина пожала плечами и решила достать вторую сигарету вместо выброшенной первой. Все равно уже увидела. Взгляд Элины был пронзительным, но теплым. На мгновенье показалось, что даже теплее, чем обычно. Такая красивая и взрослая в своем черном пальто, она будто бы совсем не отводила глаз. А Катерина не сводила своих. — Если ждешь, что предложу тебе, не наглей, — улыбнулась. — Нет, мы же с вами только вино пьем, — Элина улыбнулась в ответ. — А что там дальше, в стихотворении? Василевская зачитала до последней строки, оставшейся в памяти. — Дальше не помню. Наизусть знаю другое, покороче, но тоже ее авторства. Хотелось остаться и послушать, побыть вдвоем вдали от контрольных, диктантов и экзаменов. «Через год тебя не будет, солнце, и никто мне стихов не прочтет, кроме тех, что в учебниках,» — Катерина мысленно обратилась к своей ученице. А та будто обладала телепатией — на лице мелькнула тень сожаления. Или это все уже Савиной чудится? Но вдруг на горизонте показался директор, шедший с парковки. Учительница и школьница переглянулись и бодро зашагали в школу. Урок, на изумление, прошел быстро. Элина вновь стала привычной собой, умело скрыв, что читала стихи своей курящей классной руководительнице: шепотом переговаривалась с Дианой, отвечала кому-то на сообщения в телефоне, чирикала что-то ручкой на листке. Опять, наверное, карикатуры рисовали. Сердце странно вело себя сегодня: то заливалось щемящей тоской, то замирало, а потом снова заходилось в приступе надежды на что-то, что даже сложно представить. Влюбляться случайно — это одно. А вот жить с этим чувством, зная о неизбежной разлуке, которой ты, как учитель, так или иначе способствуешь, — это уже другое. Элину не хотелось отпускать, хотелось оставить у себя и не возвращать ее течению реальной жизни. Но нельзя. Можно только любить и ничего не ждать. Однако юная леди иногда упрямо показывала, что ждать чего-то все же можно. После урока она подошла и отдала сложенный вдвое тетрадный лист, а затем исчезла в суете коридора. Катерина развернула, и улыбка тронула губы. Она написала для нее то стихотворение, что не успела зачитать у ворот. Мне бы только хотелось, чтобы (Я банальность скажу, прости) Солнце самой высокой пробы Озаряло твои пути. Мне бы вот разрешили только Тёплым ветром, из-за угла, Целовать тебя нежно в чёлку Цвета воронова крыла. Мне бы только не ляпнуть в шутку — Удержаться и промолчать, Не сказав никому, как жутко И смешно по тебе скучать. А снизу пририсовала солнце. И даже почерк сделала более аккуратным, постаралась. Вчитавшись еще раз в строки, Катерина непроизвольно сжала левую руку в кулак. Будто бы о ней. И об Элине. О том, что происходило сейчас на душе у Катерины. - Что ты за человек такой, Василевская, — грустно вздохнула, снова сложила листок и бережно положила к себе в сумку. *** Снег превратился в дождь, и моросил по окну. Освещение в классе было тусклым, но в ряду у окна доставало света, чтобы писать и читать, и Элина решительно отвергла предложение Валентины Сергеевны включить свет. — Мне не нравится включать искусственный, когда еще есть настоящий. — Темнота — друг молодежи? — Вроде того. Они отрабатывали ЕГЭшное эссе, и Элина, в принципе, неплохо справлялась, иногда, правда, выводя чуть больше слов, чем требовалось. — Никакой свободы творчества, — выдала она, завершив один из абзацев. — Не злись. Да и не много чего творческого можно найти в решении экономических проблем, — Валентина Сергеевна еще раз взглянула на тему эссе. — Или можно. — Можно, но скучно. — А что нескучно? Ваш сегодняшний бунт против урока химии? — учительница усмехнулась. — Не бунт это был, а просто… недопонимание, — Василевская подняла указательный палец вверх. — Химию у нас никто не сдает, только в параллели, а ей все неймется — то уравнение реакции напиши, то всякую ерунду выучи да устно расскажи. Зачем? — Учебный план, милая, ничего не поделаешь. Кто-то строже к этому относится, кто-то не очень. Элина вздохнула. Учиться не хотелось от слова совсем. Она уже с утра мечтала о тихом вечере с большой кружкой чая и новой книгой. Либо пойти к Динаре с бутылкой белого вина и посмотреть фильм, после которого захочется о чем-то поразмышлять и долго разговаривать. Но мама Элины уже начала раздражаться, что дочка бегает по подружкам чуть ли не каждый день, а ведь это время могло бы быть потрачено на учебу. «Не буди лихо, пока оно тихо,» — подумала Василевская и решила идею с походом в гости отменить. Лучше и впрямь усесться с книгой, а потом на воодушевлении как взять и написать какой-нибудь стих. Точно, стих! Идея возникла в голове внезапно, но так понравилась Элине, что она хотела бы немедленно воплотить ее в жизнь. Ее рука быстро забегала по тетради, дописывая эссе. *** Господин Носков явился ровно тогда, когда все ученики шумной шайкой покинули стены учебного заведения. Человеком он был неглупым, что проявилось в том, что он и сам понимал, что Катерине в тягость с ним возиться, поэтому схватывал все налету. Катерина говорила лишь по делу, не пытаясь завести один из тех дурацких диалогов, которые придуманы во избежание неловких пауз. Тот, кажется, понял, что лучше без дела языком не чесать, и лишь слушал, кивал и утвердительно отвечал на каждый вопрос. А когда ушел, чуть ли не исполнил галантный поклон, родом эдак из девятнадцатого века. Катерина улыбнулась. Какой зелёный. Через полчаса пришла Элина: просунула голову в щелку и смотрела на Савину, пока та случайно не обернулась и вскрикнула от неожиданности. — Что, неужели я такая страшная? — Василевская вошла, улыбаясь. Катерина фыркнула и мотнула головой. Разве может эта майская роза быть страшной? Встала и поставила чайник. Элина на это довольно усмехнулась. — Если ты страшная, то я — учитель математики, — сказала Катерина, выставляя перед Элиной коробку с разными видами чая — недавнее приобретение, весьма полезное для таких неожиданных визитов Василевской. Элина, выбрав чай, на этот раз малиновый, забралась на подоконник. — Мне скучно. Вот тебе и номер. Катерина посмотрела на нее в ожидании продолжения. — Мне нужно поговорить с умным человеком. И высокочувствительным тоже. — Я этим требованиям соответствую? — Вполне. То ли снег, то ли дождь шел за окном, и окружающая серая реальность резко контрастировала с нежно-желтым цветом свободной рубашки, верхние пуговицы которой Элина не застегивала. Прямо как напоминание об одуванчиках, активно цветущих в месяц рождения Василевской. Катерина разлила кипяток по кружкам. Помещение наполнили запахи, разошлись по всему классу, делая его из пустого и тихого в более уютный и сокровенный, скрытый от ненужного вмешательства. Девушка забрала свой напиток, внезапно чуть не разлив его на джинсы. Учительница развернула свой стул к окну и села, глядя то на Василевскую, то на унылый пейзаж за окном, который вдруг перестал казаться таким уж разочаровывающим и напротив стал дополнением к странному, но такому приятному уюту. — Как ты находишь все эти стихи? — спросила женщина, вспоминая о тех, которыми Элина поделилась с ней сегодня. — Да само как-то, — она пожала плечами, — то в произведении увижу, то просто на просторах интернета вдруг попадается. Знаете, мне нравится, что стихотворение пишет один человек, но понять его могут многие, и каждый по-своему, — Элина остановилась, задумалась о чем-то ненадолго и решила продолжить: — Мне это кажется интимнее постели — найти человека, с которым сможешь разделять стихи. Катерина не удивилась высказыванию, лишь подумала о том, насколько верно она поняла то, что сказала ее ученица. — Разделить? Читать вместе? — Читать вместе, читать друг другу — нет большой разницы. Ну или писать в открытках. Только нужно сначала разобраться может ли человек действительно разделить это… таинство, а не просто воспринять как какую-то обычную, ничего не значащую прихоть. Элина вспомнила о Ксюше и о стихотворении Асадова, выведенного ей в пароксизме влюблённой горячки два года назад в открытке к ее дню рождения. Ксюша не разделяла, просто не имела способности к этому, а Элина тогда этого не поняла. Затем вспомнила о Динаре, а потом, приподняв в одном ей понятном порыве брови, глянула на Катерину, но тут же вернулась к чаю. Катерина намеренно задержала взгляд на одной из капель, медленно стекавшей вниз по ту сторону стекла. Сердце ее пропустило пару гулких ударов. Она подумала об Алексе. Тот не читал ей стихов и вообще был крайне практичен, оттого и понятен в своих намерениях и действиях. Элина — другая. Она — волнение, дымка, ветер, все что угодно, кроме чего-то простого и понятного. Юная, но не маленькая, прожившая семнадцать лет, но не неопытная. Взглянуть на Элину все же пришлось — она отставила кружку в сторону и обратилась к окну. — Ноябрь не кажется мне таким уж отвратительным в этом году. — А обычно? — Обычно да. И что же с ним такое сейчас. — Раньше он угнетал. Сейчас я чувствую, что нет. Рассуждения прервал телефон Элины. Мама спрашивала какой чай купить домой. Василевская высказала свои пожелания, сползла с подоконника и объявила, что лучше ей пойти домой, чтобы мама не думала, что та опять где-то шатается. Катерина отпустила ее, скрепя сердце. Уходила Элина быстро. *** Оказаться под дождем было отрезвляющее. Щеки, пылающие не искусственным румянцем, охладились, а с ними началась отчаянная работа мозга. Элина копошилась в своих извилинах с упорством физика-ядерщика, затем ворошила свои чувства и составляла умозаключения, не замечая при этом, что стоит в луже посреди тротуара. — В кого ты, черт подери, втюрилась?! — внезапно воскликнула она и быстро зашагала вперед. — Нет, это уже смешно! — Элина и впрямь хихикнула. На губах расцвела улыбка, и Элина остановилась вновь, продолжая рассуждать вслух. — И про стихи сказала, и про ноябрь — прямо гроза метафор! В Катерину Романовну! Влюбилась! Или нет?.. Да уж разница небольшая, но что-то явно всколыхнулось. Это все я пойму со временем. Всегда понимала. Радуясь, что по дороге никто, кроме нее самой не шел, Элина вслух рассуждала до самого дома. Если всяким тургеневским барышням и полагалась падать в обмороки или испытывать душевные смятение при осознании чувства влюбленности, то Василевская к таковым никогда не принадлежала. Она скорее видела себя героиней Ремарка, принимающей любовь, как данность, неважно в каких обстоятельствах. Хоть на краю пропасти. — А Дина? Зачем я вспомнила тогда еще и о ней? — внезапно Элина все же растерялась. — Увлеклась? Наверное, да. Ведь мы бы так и продолжили и дальше, а с Савиной… Действительно, что с Савиной? Дойдя наконец до квартиры и отпирая дверь, Элина напоследок сказала себе: — Умеешь же ты выбирать для своих чувств такие нереалистичные и неподходящие объекты! Она еще не любила. Но определенно заинтересовалась больше, чем стоило бы. И, как и до этого, Элину пока еще не волновал исход. Пока было просто оно — чувство, захватившее ее и понесшее в дали грез, сладости и милой, волнующей неизведанности.