Часть 2
12 октября 2020 г., 22:53
Это всегда происходило в сумерках.
Он пытался занять себя хоть чем-то: каким угодно монстром, женщиной или выпивкой. Всем чем угодно, лишь бы не сидеть без дела. Сделать что угодно, но только не сидеть неподвижно в кресле, глядя в грязное окно очередного безымянного мотеля, ничего не делая, но думая.
На самом деле он сам виноват. Он должен был оставаться подальше от Калифорнии. Насколько сложно было избежать этого штата? Он закончил охоту, и чувствовал себя пустым.
Однако, полтергейст существовал везде и даже в солнечном штате. А когда вам по телефону звонит бьющаяся в истерике мать, потому что ее дочь только что была заперта в подвале, нельзя сказать ей, что вы стараетесь избегать солнечного штата любой ценой, потому что там живет ваш младший брат.
Джон был в Миссури. Дин был в Колорадо. Колорадо оказался ближе к Калифорнии, чем Миссури. «Черт возьми», — думал он, когда ехал в Калифорнию. И черт возьми, он действительно не хотел быть в Калифорнии.
Но работа есть работа. И пострадавшему ребенку было три года, поэтому полтергейст должен был умереть, так или иначе. Девочке Дин понравился, ведь она все-таки была женщиной, поэтому он не мог ее винить. Она с застенчивой улыбкой попросила, чтобы мистер Винс пришел на ее игру в футбол на следующий день. Ее мама с благодарной улыбкой повторила просьбу и предложила домашнюю еду. И черт возьми, его точно больше нигде не ждали.
Так что Дин остался и пошел на футбольный матч. Он сидел на трибунах и смотрел, как множество крошечных людей пинают черно-белый мяч, и как очень часто одна девочка, которая пригласила его, останавливалась, обыскивала взглядом толпу и махала ему рукой. И он махал в ответ.
Это был хороший день.
Но сейчас уже наступили сумерки. Дин должен быть в дороге, но ему действительно некуда было идти. Если он позвонит отцу, то Джон найдет ему очередную работу. Если, конечно, он перестанет смотреть в окно и поднимет задницу, чтобы найти свой мобильный телефон и набрать номер.
Но уже смеркалось.
И в сумерках он всегда скучал по своему младшему брату.
Сумерки вызвали в воображении образы его самого, когда он приходил из школы, бросал на диван рюкзак с книгами и разогревал обед в микроволновке. Он вспоминал маленького мальчика, который не понимал фразы — «не сейчас», «у меня есть домашнее задание». Помнил маленького мальчика, у которого было семьсот вопросов и две ямочки на щеках, маленького мальчика, который не мог убежать достаточно быстро.
Но точным хирургическим ударом Сэм разорвал эти нити, которые связывали их, и не оглянулся. Он нацелился на «нормальную жизнь» и будь проклято все и вся, что попадалось на его пути.
Иногда, обычно после особенно жестокой битвы с чем-то, что просто не могло умереть, Дин чувствовал гнев по отношению к своему младшему брату. Иногда он чувствовал что-то граничащее с предательством, с примесью чего-то более темного, чего-то более глубокого, что он с трудом мог контролировать.
Но это чувство исчезало, это должно было происходить, потому что в конечном итоге Дин обожал своего младшего брата и, как ни странно, казалось, что он действительно хотел, чтобы ребенок был счастлив.
Дин все еще мог видеть это: ярость, которая плескалась в глазах Сэма в тот день. Он и папа швыряли потоки обвинений друг в друга: врезаясь друг в друга взглядами, заставляя кровоточить сердца. И Дин чувствовал каждую рану, как будто они были его собственными. Он истекал кровью за них обоих, пойманный посередине, как всегда, и он сделал единственное, что мог — он молчал.
Он часто вставал на сторону Сэма. Сэм был его младшим братом, и папа учил всегда защищать его. И Дин хорошо усвоил этот урок. Он защищал своего брата — даже от их отца.
Но в тот день… В тот день слова застряли у него в горле. Говорить, принять сторону Сэма значило помочь ребенку оторваться от семьи... но Сэм не нуждался в этой помощи. Он проделал довольно хорошую работу самостоятельно.
Пока Дин жив, он никогда не забудет тот последний взгляд, который бросил в него младший брат, прежде чем отвернуться. Злой, обиженный, обвиняющий. «Как ты мог просто стоять там?». Его глаза кричали: «Я этого не забуду». Они кричали: «Я этого не прощу».
И верный своим винчестеровским генам, Сэм не простил. Четыре года и ни одного слова от младшего брата, словно Сэм пропал с лица земли.
Поначалу Дин пытался наладить контакт. Он звонил и оставлял сообщения, говорил младшему брату, где находится, что он делает, какая у него погода. Но на звонки так и не было ответа, и каждый раз он истекал кровью из-за этого молчания.
Иногда для того, чтобы оставить сообщение, требовалось много душевных сил, иногда он просто хотел услышать голос своего брата. Те времена были худшими, и что-то в глубине его сознания напоминало ему, что у Сэма никогда не было этой проблемы. Сэму никогда не было нужно слышать его голос.
Поэтому он заставил себя прекратить попытки. Он заставил себя перестать быть слабым. Но в такое время, как сейчас — в сумерках, когда воспоминания нахлынули на него, он готов был сломаться.
Хотя Дин не поддался бы этому, он это знал. Просто стало легче игнорировать это желание, но он не был уверен, что за это надо испытывать — благодарность или вину. Истина заключалась в том, что он стал меньше скучать по своему младшему брату, он начал отталкивать воспоминания о Сэмми, стал меньше о нем думать, меньше помнить.
Занятость в сумерках помогала, взрывная музыка помогала, погоня за каждым злым ублюдком, которого он мог найти, помогала. В такие дни образы темноволосого подростка редко проносились в его голове.
Дин судорожно вздохнул и провел рукой по лицу. Ему действительно нужно было поднять задницу и что-то сделать. И для начала ему нужно было собрать энергию и покинуть этот чертов штат. Боже, он ненавидел Калифорнию.
Она заставляла его цепенеть.
Сюрреалистичное чувство, которое он не мог поколебать, охватило его, вызванное голосом, чувством, инстинктом, который постоянно шептал — Сэмми рядом. Инстинкт, чувство, голос, который лгал ему, потому что Сэмми больше не существовало.
Сэмми хотел «нормального».
Сэмми как никогда был далеко, хотя Дин сейчас находился в Калифорнии.
Глубоко вздохнув, Дин заставил себя встать. Технически, комната была оплачена на всю ночь, но необходимость уйти была настолько сильной, что такая трата денег не остановила его.
С эффективностью эксперта он разорвал все мысли о своем младшем брате. Он быстро поднял несколько вещей, которые разбросал по комнате, сунул их в свою спортивную сумку и собрал оружие.
Действие. Движение. Охота. Это держало нежелательные мысли подальше.
Он позвонит своему отцу, когда вырулит на дорогу, решил Дин, выходя из мотеля и направляясь к Импале. Или, черт возьми, он может где-нибудь остановиться и найти работу самостоятельно. Он уже делал так в прошлом. Они могли провести с отцом недели вместе почти не разговаривая. От этого он чувствовал себя немного одиноким, но Дин любил следовать своей собственной интуиции и не получать приказы.
Раздумывая о своих возможностях, он кинул вещи в машину, сел на водительское место и включил зажигание.
Солнце полностью скрылось за горизонтом, и мысли о темноволосом мальчике, который следовал за ним по пятам, снова пришли Дину в голову. Однако он отказался думать о своем младшем брате. Медленно вздохнув, Дин перестал пытаться понять, что ему делать дальше. Он оттолкнул все лишние мысли, кроме одной — как убраться из Калифорнии, и включил AC/DC так громко, как только мог.
Дину потребовались годы пропущенных, молчаливых телефонных звонков, но он понял суть. Сэм не нуждался в нем, он перестал нуждаться в старшем брате много лет назад. Сэм не хотел, чтобы Дин был рядом, не хотел их жизни, не хотел Дина в его жизни. Сэм хотел «нормального», и побежал к «нормальному».
Сэм сделал свой выбор, дал это понять, и не оглядывался назад.
А у Дина и так было достаточно душевных ран.
