Исповедь

Лил ливень. Без зонтика, с непокрытой головой, я несся по улицам и ругал Сашку на чем свет стоит. Он мне отказал, отказал же, так почему зовет каждую ночь, как напьется? Какого черта он вообще каждую ночь пьет? И какого черта я каждую ночь к нему? Нахрен все! Дома я бросил мокрую куртку на пол и посмотрел на прибежавшую к двери Аврору так, что тявкнуть на меня она не посмела. Лишь поджала трусливо хвост и спряталась под шкаф. - Паша? – появился в дверях Игорь. Я пнул ногой пуфик, прошептал: - Отвянь от греха подальше! - и пошел в ванную переодеваться. Холодный душ ни хрена не помог. Злой как черт, я влез в сухие джинсы, пригладил мокрые волосы ладонью и намеревался было пойти в спальню, как путь мне преградил невозмутимый Игорь. - Друг, давай выпьем! – сказал он, покачивая в руке бутылку водки, и прозрачная густая жидкость ласково лизала запотевшее стекло. С собранными в хвост волосами, с искренней, веселой улыбкой на пухлых губах он так походил на давнего мальчишку, мою первую, вдребезги разбитую любовь, что мне аж до боли захотелось к нему притронуться, убедиться, что он настоящий. Только настоящей была дикая боль в груди. И злость. На Сашу, на себя, недоумка. Надо было послать его в первый же день, когда получил ночной звонок. И пусть себе валяется на улице, пусть его даже обкрадут, идиота, заслужил же! Или другому бы кому позвонил - что у него друзей мало? А подружек еще больше… При мысли о той «другой» или, еще хуже, «другом», который будет к нему прикасаться, стало еще более невыносимо. И я принял рюмку, участливо протянутую Игорем. Охмелел в один миг, пить я никогда не умел, докачался до дивана и, рассевшись на мягкой обивке, потребовал еще. И потом еще. И еще. А Игорь только и рад стараться. А дальше как в тумане. И как он тащил меня от дивана к кровати – как в тумане. И как задержался на миг, потом посмотрел мне в глаза, поцеловал в губы – тоже как в тумане. И как я ответил на поцелуй, властно притянув его за талию, и как сорвал с него штаны, благо, что домашние, на резинке, скользнув ладонью между ягодиц. Игорь выгнулся и застонал. А потом и зашипел, когда я его перевернул властно на живот, коленом разводя его ноги в стороны. - Вот урод же! – вырвался из-под меня Игорь. - Хрен тебе без подготовки! Я был слишком пьян, чтобы дать отпор и продолжить. Я слишком хотел спать. Последнее, что я помню, полные сожаления глаза Игоря и его тихий шепот: - Если ты так же со своим милым, то я не удивляюсь, что он от тебя бегает. Мне снился тяжелый сон. Снилось мое прошлое. А продрав глаза я с удивлением посмотрел на спящего рядом Игоря и протопал в гостинную. Был поздний вечер. Ужин ждал меня на столе, красиво завернутый в пленку, Аврора все еще боязливо косилась в мою сторону. Бутылка водки, почти пустая, тоже стояла на столе, и наполнив рюмку, я осушил ее одним залпом. Болела голова. Нестерпимо. А еще больше – совесть. И я вновь сел за компьютер. «Когда я проснулся утром, его уже не было, а на белой простыне остались следы крови. Мне до сих пор стыдно. Я до сих пор считаю себя виноватым, до сих пор не могу себе простить той неосторожности. Обнаружив на столе билет и приглашение на концерт, я сильно удивился. Поздним вечером приоделся слегка – черт знает, в какой одежде на эти концерты ходят – заказал такси и приехал к огромному дому культуры, ярко освещенному, с окнами на всю стену и с начищенными до блеска, полными людей зеркальными залами. Я чувствовал себя тут неудобно – смокинги, вечерние платья, блеск драгоценностей. И место на первом ряду, для меня… скромного, тихого и напуганного. Сцена казалась огромной. Жюри, сидящее чуть позади меня на возвышении – страшно строгим. А потом на сцену начали выходить танцоры. Они были разными. От красиво одетых пар, кружащихся в вальсе, до полного энергии уличного танца. А потом вышел Игорь. С прилизанными волосами, в обычной майке и обычных светлых штанах да в кепке – хрен отличишь от прохожего на улице… Но когда он начал танцевать… Я до этого не знал, что такое поппинг. Я вообще, оказывается, не знал, что такое танец… его тело двигалось в такт музыке, оно само было музыкой и было подобно водяному потоку, оно пульсировало энергией, оно заставило душу мою дышать в такт дыханию мелодии. Я и не думал, что человеческое тело может быть на такое способно... ну не может, честно не может! И вдруг музыка закончилась, свет погас, и я вспомнил, что мне полагается дышать. Зал взорвался аплодисментами, а когда сцену вновь осветлили, Игорь лежал на полу… его звали. Он не двигался. Вокруг меня начали шептаться, кто-то выбежал из-за кулис, потряс Игоря за плечо и закричал неожиданно громко в повисшей над нами тишине: - Скорую вызывай! Живо! Игоря подняли на руки и унесли, а на сцену вышел новый участник. Только я не мог уже на это смотреть. Не обращая внимания на возмущенные возгласы, я встал и пошел домой. Дома оказалось, что родители уже вернулись. Мама, оживленная, радостная, спросила, где я пропадал, попросила дыхнуть, удовлетворилась ответом «гулял с друзьями» и отпустила меня в мою комнату. А я свернулся клубком на кровати и ждал беды. Беда пришла ближе к ночи. Родители уже успели улечься, как по квартире разнеслась требовательная трель звонка, а потом из прихожей послышалась ругань. - Твой ублюдок изнасиловал моего сына! Я хотел закрыть уши и не слушать. Но не мог. Мама влетела в мою комнату, сорвала с меня одеяло и приказала: - Одевайся! Мне почему-то не было страшно. Быстро одевшись, я вышел в ярко-освещенный коридор и встал перед разгневанным мужиком в смятом смокинге. - Убью щенка! – закричал он, рванув ко мне, но остановился, когда между мной и им встал мой немалого роста отец: - Скажи, что это неправда, - тихо попросил он. Я никогда не умел врать. Нет, больше, я не хотел врать. И я сказал то, что должен был сказать: - Да, я с ним спал. Но не насиловал. Отец тихо ухнул, схватившись за сердце, мать отвесила мне пощечину и тихо прошептала: - Проваливай! Я вздрогнул. Посмотрел ей в глаза, схватил куртку и, пройдя мимо замершего отца Игоря, "провалил". Кажется, она выбежала за мной на лестничную клетку, кажется, что-то кричала вслед, я не слышал. Я бежал вниз, в холод майской ночи, под проливной дождь. Бежал, не думая ни о чем, не зная, куда бегу. Я знал, что мне никто не поверит. Что гей - значит извращенец, а потому прав ангелочек Игорь, а не я. Я не винил своего первого и единственного любовника, я понимал, что иначе и быть не могло. В больнице врачи быстро выяснили, почему он потерял сознание, родители устроили допрос, Игорь ответил, что ответил. А я? Я действительно был виноват. Был! Я всю ночь бродил по залитому дождем ночному городу, не зная, куда идти и зачем. Друзей у меня не было, да и знал я цену этой дружбе. По Игорю видел. Вчера ты друг, сегодня ты извращенец. Под утро, когда дождь закончился, а рассвет развеял серые сумерки, я вышел к могиле недавно умершей бабки. Вспомнил ее морщинистые руки, ее ласковые глаза, вкус ее варенья. Вспомнил, как она ворошила ладонью мои волосы и тихо спрашивала: «Когда же ты вырастешь, мой медвежонок?» А потом сладко-горький запах траурных венков, длинный похоронный кортеж и песчаный холмик… Может, хорошо, что она не дожила… чуть не дожила, всего месяц… - Я уже вырос, ба? Если бы ты знала, ты бы тоже возненавидела? Глаза бабки укоряли с прислоненной к кресту фотографии. Остатки венков вяли на могильном холмике, песок темнел после дождя и был мокрым, но мне было все равно. Я сел прямо на землю, закрыв лицо ладонями. - Может, мне лучше теперь просто умереть? - прошептал я. - Не смей так говорить, - сказал за спиной голос брата. Я мысленно сжался, ожидая новой волны ненависти, но Алеша лишь опустился передо мной на корточки, достал из кармана завернутый в газету бутерброд и сунул его мне в руки: - Мама сделала, - сказал он. – Умоляла тебя найти. Плакала. А потом внезапно: - Что же ты делаешь-то, Паша? Дурак, что же ты делаешь? Так боялся, что ты… Голос его задрожал, ладони, сжимающие мои, были такими холодными, а шоколадные глаза подозрительно блестели. - Я его не насиловал, - прохрипел я. - Знаю. Мальчишки, - обнимая меня, ответил Алеша. – Вы глупые мальчишки. Что же вы себе так жизнь поганите? А ну живо вставай и пойдем! - Мне некуда идти… - По морде хочешь? Покуда я жив, тебе все время будет куда пойти. А я умирать в ближайшее время не собираюсь. Встал и пошел. Вымок до нитки, дрожит, а еще препираться тут вздумал! Он отвез меня в пустующую бабкину двухкомнатную квартиру, заставил принять горячую ванну, укутал в пушистое бабкино одеяло, усадил в ее кресло и до отвала напоил чаем с лимоном. В квартире пахло мокрым деревом, старостью и нафталином. Мама говорила, что они правильно сделали, что еще при жизни бабки переписали квартиру на меня. Действительно, правильно. Теперь мне было где жить. - Отец в больнице с сердечным приступом, - сухо начал Алеша. – Выкарабкается, не смотри на меня так. Но видеть тебя больше не хочет. Пойми, прошу… Про отца я уже и так понял. И даже смирился. Меня интересовало другое: - Ты… ты меня тоже презираешь? - Глупый, - прохрипел Алеша. – Ну да, это сложно: узнать, что твой младший… не такой, как все. Очень сложно. Но как-нибудь переживу. И хорошо, что ты хотя бы сверху. - Не шути так, и без того тошно. - Не буду. Больше мы с ним на эту тему не разговаривали. Я успешно сдал экзамены, получил аттестат и поступил в местный университет. Мне было все равно в какой поступать. Выбирал Алеша. Заставлял меня жить и дышать Алеша. Выводил меня из депрессии – тоже Алеша, который на время поселился в моей квартире. Он же отвел меня в университет, настоял, чтобы я подал документы, поднимал меня утром и подвозил вечером после лекций. Родители Игоря согласились заявление на меня не писать, чтобы не портить репутацию и нервы находящемуся на грани срыва единственному сыну. За деньги моего отца Игоря устроили в какую-то там дорогущую танцевальную школу, адвокаты и правильно поданные взятки замяли дело. Иногда хорошо быть сыном богатых родителей. Мама приходила часто. Отец вышел из больницы после инфаркта и запретил при нем упоминать мое имя, но деньги на мой счет переводил исправно. Хотя, наверное, не он, а его секретарша, я же не знаю, но обо мне все же заботились… до поры и времени. Через каких-то полгода я успокоился, смирился, и Леша, потрепав меня по щеке, укатил, наконец-то, в свое любимое общежитие. А я смог жить спокойно. Меня устраивала моя жизнь. Лишь иногда я сходил с ума по вечерам, запертый и одинокий в квартире, хватал тогда куртку, натягивал пониже капюшон и приходил к нашему дому. Долго смотрел на третье окно справа на четвертом этаже, за которым, наверняка, возится на кухне мама. А отец сидит на табурете и читает газету. Или о чем-то вполголоса говорит, и огромный кот, устроившись на его коленях, тычется мордой в ладонь. Я скучал по шкодливому коту. Скучал по запаху свежей выпечки, по вечерним чаепитиям и тихому смеху матери. Скучал по нашей спокойной, тихой овчарке Альфе… интересно, она меня помнит? Три года же прошло. Вокруг источали сладкий аромат липы. Учеба закончилась, и оттого я чувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. И ночь дышала прохладой, столь долгожданной после жаркого дня, и дома было сидеть невыносимо. И опять, сам того не замечая, я оказался под тем же окном, у каменного забора, окружающего спящий в свете фонарей сквер. - Ба, какие люди! – раздалось за спиной. Я обернулся и, увидев Андрея, передернулся. Когда я его в последний раз встречал? В тот день, когда он и его дружки издевались над Игорем. Дружки, впрочем, никуда не делись. В майках, с мускулистыми руками, раскрашенными до плеч татуировками, с непробиваемыми лицами. Жалкое зрелище в свете фонарей. - А ты, говорят, того? – сказал Андрей. – Как Игорек. За это родители из дома и выперли. - Просто учусь, далеко ездить. - А под окнами чего тогда торчишь… пидор. Я не заметил, когда он достал нож. Я видел лишь отблеск фонарного света на лезвии, а потом боль, сильная боль в боку. И мальчишеский почти, срывающийся на визг, крик: - Я на убийство не подписывался! - Тише, тише, - успокаивал его Андрей. – Сейчас добьем и никто не узнает. Он попятился, когда вылетела из сквера серая, рычащая тень и разлился по пустынной улице злой лай. Альфа. Девочка моя. Ты чего скулишь, родная, не бойся… Альфочка… хорошая моя, все же помнишь… - Ты живой? Не узнал. Последнее, что я подумал, прежде чем потерять сознание… наверное, я вновь доведу отца до сердечного приступа. Очнулся я в больнице, отупевший после анестезии. Отец был рядом. Серьезный, поседевший. И глаза у него так же блестели от слез, как у Лешки тем рассветом на кладбище. - Живешь, сынок… - сказал он. – Прости, прости дурака. Я выжил чудом и полгода провалялся по больницам. И моя семья была со мной. Вся». Я оторвался от компьютера. Игорь, потягиваясь, появился в салоне и, устроив на коленях вазочку с орешками, принялся смотреть телевизор. Когда он появился неделю назад на пороге моей квартиры, я глазам своим не поверил. Мой первый любовник. Человек, обвинивший меня в изнасиловании. Наглый ангелочек, который считал, что одного слова «прости» хватит и его-таки пустят пожить на месяц-другой. Хватило. Потому что я понимал и простил. Потому что мне почему-то хотелось знать, что у него все хорошо. И потому, что у нас была общая тайна и общая беда. Я не знал, почему он пришел ко мне. Не знал, от чего он бежал. Я ни о чем не спрашивал… может, боялся? - Паш, иди сюда, классный фильм! – позвал Игорь. И я пошел. И мы сидели втроем на диване – я, Игорь и довольно тяфкающая Аврора - и смотрели какую-то глупую бессмысленную комедию. Саша в тот вечер не позвонил. А мне было хорошо и спокойно, впервые за долгое время.