Исповедь

Воскресенье мы провели с Игорем вместе, как любящая парочка. Мы удобно устроились на диване, этот миленький засранец использовал мои колени как подушку и требовал кормить его виноградом, а Аврора посматривала на нас с подозрительным прищуром, сидя на моем пуфике. Прелесть да и только. Мы как два дурака смотрели романтические комедии, смеялись над глупыми шутками. Вместе пили чай на кухне, наслаждаясь свежим рассыпчатым печеньем, вместе пошли на долгую прогулку в залитый золотым светом парк, где Игорь скинул ботинки и босиком танцевал на свежесброшенных кленами листьях. Он был так прекрасен – гибкий, тонкий, нереально красивый в золоте осени. Он останавливал на себе взгляды и больше не отпускал, он ловил восторженные аплодисменты и полные муки просьбы – еще, еще… Талантище же. Соблазнительное талантище. Я был почти счастлив. Я вдруг понял, что у меня и не было никогда этих самых нормальных отношений. И свиданий с любимым не было, и заглядываний в глаза друг другу над бокалами с ярко-красным вином, и даже таких вот тихих, спокойных вечеров, когда дорогой человек сидит на диване, скрестив ноги, смеется над какой-то странной, непонятной комедией, а ты можешь любоваться его тонким профилем, выбившимися из хвоста прядями, его совсем не женственным, острым взглядом, и знаешь, что он никуда не спешит, что он останется со мной, что утром проснется в твоей квартире. Пусть даже не в твоей постели. Голый секс вот у меня был. Приходящие и сразу же уходящие партнеры, запах мокрых после душа волос, чистота и стерильность чувств. А вне кровати – у каждого свои дороги, у некоторых – жены, дети, «любимые» девушки, и другая, «правильная» жизнь. И лишь иногда на них находит, когда до одури хочется не женских, а мужских объятий и сносит крышу от желания. И тогда раздается в ночи звонок, и очередной, готовый на безумие партнер стонет подо мной, плавится в моих объятиях, чтобы вновь уйти в ночь, кинув на прощание: «Дома ждут». У них всегда – дом. У меня – холодная, одинокая квартира, погруженная в тяжелую тишину и выбранное мной одиночество. А зачем мне теперь женщины? Притворяться перед родными больше не надо, а неродные меня как-то и не интересуют. Жить же с женщиной, которую я никогда не полюблю, это невыносимо. Нет, я ничего не имею против женщин, но все же невыносимо. До недавнего времени меня все устраивало, и лишь в последние дни я начал ловить себя на мысли, что возвращаюсь не куда-то, а к кому-то. Не в пустую берлогу, а к ждущему меня Игорю, к его глуповатой, уже переставшей на меня ворчать Авроре. И звоню ему, и спрашиваю, что купить по дороге, и слышу в ответ тихий смех и шуточный приказ тащить домой задницу, а не шататься в одиночестве по кабакам. «Напиться ты можешь и со мной». Боже, кто же знал, что это так здорово – иметь возможность напиться дома, да не в одиночестве. Вечер пришел незаметно. Игорь опять заснул на диване, Аврора свернулась калачиком у его бока. Я тихонько вздохнул, выключил телевизор, приподнял его аккуратно за плечи и подсунул под него подушку. Игорь простонал во сне, выдавил имя: «Миша». Вот как, Миша… усмехнувшись, я укутал его одеялом, взял ноутбук и ушел в спальню. Писать… для кого и зачем? «Я выздоравливал долго и мучительно. Реабилитация казалась бесконечной, собственное тело – непослушным, и почти полгода мне пришлось проваляться сначала по больницам, потом по каким-то крутым центрам, потом по санаториям, благо что спонсировал меня отец от души. Вернулся в родной городок я где-то в середине апреля, когда вокруг вовсю дышала горечью сирень. Впервые за несколько лет я вошел в родную сталинку, медленно поднялся по побитым временем ступенькам, вошел в родительскую квартиру, которая казалась теперь чужой. А ведь ничего не изменилось: ни кутавшийся в полумрак длинный коридор, ни обширная, завешанная коврами и вечно тихая гостиная, ни моя спальня… И плакат Rammstein со стены не исчез, и книги никто не трогал, и мои диски как и стояли ровной стопкой на полке, так и продолжили стоять. Даже одежда в шкафу осталась на прежнем месте, будто меня ждали. Смахивали пыль с письменного стола, проветривали комнату и надеялись, что вернусь. Я вернулся. Физически. И отец старался быть со мной прежним, и мама заглядывала в глаза – она так и не привыкла к мысли, что чуть было меня не потеряла. И старший брат, к тому времени уже женившийся и переехавший в свою квартиру, заходил часто… но все равно что-то было не то. И поняв, наконец-то, что, я решился… И мягко объявил родителям, что хочу и дальше жить один. И что не стоит сохранять мою комнату в таком порядке, потому что домой я, увы, не вернусь. О главном я промолчал – увы, я не чувствовал, что этот дом действительно мой. Я был похож на окрепшего орла, что вернулся в родительское гнездо и почувствовал себя лишним. К моему облегчению, родители восприняли новость спокойно. Мать слегка погрустнела, отец помрачнел, но останавливать меня никто даже не собирался. Наверное, мы все понимали, что так будет лучше, и в начале лета я вновь поселился в бабкиной квартире, которую к тому времени всерьез уже считал домом. Мать забегала часто, даже чаще чем обычно, наполняя мой холодильник кастрюльками со снедью – готовить я так и не научился, да и зачем. Раз в неделю, обычно в выходные, мы с отцом ходили на долгую прогулку в парк. Разговаривали. Вернее, он говорил, я слушал. Отец рассказывал о своей молодости, о том, как встретился с мамой, пытался объяснить, какое это счастье для мужчины – создать собственную семью, найти любимую женщину. Я вдыхал полной грудью сладость цветущих лип, слушал, соглашался и остро понимал, что настоящей семьи, детей, жены, у меня не будет. А потом возвращался в пустой дом, усаживался на диване и захлебывался водкой. До приятной дремоты. Ну почему отец травит мне рану? Внуков так ему охота? Так пусть к Лехе и лезет! Женился брат, пусть и о детях думает, так почему же я? Лето было жарким и удушливым, незаметно подкравшаяся, сгладившая жару осень казалась спасением. В первый день учебы я и не собирался появляться в универе – это брат поднял меня с кровати, заставил собраться, засунул меня в черную ауди и довез до кругом раскинувшегося вокруг автостоянки здания. - Вечером за тобой заеду, - кинул он. - Я не маленький мальчик. - А временами кажется, что очень даже маленький… Я со злостью захлопнул дверь его ауди и направился к укутанному в марево высоких тополей универу. Погода была очумелая – осень сыпала золотом, истекала медовым светом и моросила слепым дождиком. Сидеть в такую пору в аудитории было подобно пытке, да и спать хотелось невыносимо. Но раз уж приехал, надо идти. Знал бы, что так будет, хрен бы пошел. Я закинул рюкзак на плечо, глянул на мобильный и понял, что опаздываю. Впрочем, оно и к лучшему – год я пропустил и теперь надо было заново обрастать знакомыми, при этом в среде, где все уже «устаканилось» - все всех знали, все разбились на группы, и мне, новичку, там, наверняка, места не было. Да я и не жалел. Не было, и ладно, я даже любил свое одиночество… Толстая вахтерша посмотрела на меня с легкой злостью, залитые солнечным светом коридоры универа были пустыми и сонливыми, покачивала изрезанными ветвями стоявшая у стены пальма. Я свернул в боковой коридор, пробежал по ступенькам и осторожно вошел в огромную, рассчитанную на сотни полторы человек аудиторию. А все осталось тем же – и крытые темными панелями стены, и узкие окна, света которых не хватало даже в самый солнечный день, и длинные, серые парты, ступеньками уходящие вверх, и откидные стулья, половина из которых была сломана. Впрочем, всей аудитории нам и не требовалось – на лекции стандартно приходила четверть всего потока, то есть человек пятьдесят, сейчас и того меньше – от силы тридцатка соберется. А чего уж там – посещаемость необязательна, то, что бубнит профессор до конца понимает хорошо если пара людей из всей аудитории, а остальные и понимать не собираются. Им диплом нужен, бумажка о законченном высшем, ни на что большее они, собственно, и не претендуют. А уж тем более не согласны тратить на все это драгоценное время. Уж я-то знаю. Я прошел по крытым серым ковром ступенькам, и спотыкнувшись, тихонько выругался. Вот еще носом мне не хватало в этот коврик. А подняв глаза… Сначала я заметил только карий взгляд. Умный, внимательный, слегка насмешливый, стрелой впившийся мне в сердце. Я вмиг понял очень многое. И что, мать твою, я влюбился! И что любовь та, сука, будет болезненной и мучительной, и что этот насмешливый, симпатичный парнишка наверняка натурал гребаный, а я обломаю, круто обломаю об него зубы… но разум говорил, а сердце действовало. Сонливость как рукой сняло, ноги сами понесли чуть выше, а задница хлопнулась на неудобный, покореженный стул как раз за спиной странного студента. Пишет. Всю лекцию строчит за профессором, отличник небось. Впрочем, такой умный взгляд у дурака быть и не может. Волосы цвета спелой пшеницы, чуть вьющиеся, тонкие, падающие на шею мягкими прядями… эх, впиться бы в эту шею поцелуем, обнять бы его за талию, скользнуть ладонями по животу… ниже. Бог мой, о чем я думаю-то? Никогда в жизни об этом так явно не думал, никогда так сильно кого-то не желал… Сглотнув, я принялся списывать с доски новую формулу, но взгляд все равно возвращался к парнишке, к его рубашке, которую так хотелось стянуть с плеч, обнажая незагорелую, наверняка красивую и гибкую спину. Дикий кот, вот он на кого был похож – и взгляд хитроватый, и прирожденная гибкость, и, наверняка, то же стремление к свободе. Опять не о том думаю, к чертям собачим! И задница начинает болеть не по-детски, стул-то я выбрал на диво неудобный. А пересесть никак, больно приковывает взгляд изгиб кошачьей шеи и кажется, протяни руку и дотронешься. А нельзя… подумают не так. Не знаю, каким усилием воли мне удалось сосредоточиться на словах профессора. Не знаю, почему после лекции я забыл о любви к одиночеству и принялся яро знакомиться с однокурсниками. Не знаю, как оказался всеобщим любимцем. Впрочем, знаю. Парням хватило весело проведенного вечера, поставленного всем пива, приглашенной стриптизерши, девчонкам – пары стихов собственного сочинения, интимно нашептанных на ушко… и лишь к моему дикому коту я даже не совался, боялся, что не сдержу страстных взглядов. Но и быть вдалеке от него я не мог. Я ходил в те же клубы, куда ходил и он, я растачал кокеткам улыбки и слова, которые предназначались ему, я напивался одним только его видом, его томным взглядом, его плавной, кошачьей походкой и безудержной, просыпающейся с наступлением темноты сексуальностью, которой он даже не скрывал. Дикий кот. Блудливый и шкодливый. Обаятельная сволочь, шептали девчонки, и так хорош в постели. Поймать легко, на пару ночей, удержать невозможно, но я завидовал каждой его жертве, ревновал до безумия, понимал, как это глупо и не мог остановиться. Я жил только им, а шкодливый кот меня даже не замечал… я думал, что не замечал… В тот день на улице лил дождь и почему-то страшно хотелось есть, так страшно, что я решился-таки пойти в столовую и встал в длинную очередь. Всунув в уши наушники, я щелкнул кнопкой плеера и забылся резких звуках Rammstein, лениво оглядывая тяжелые, под дуб, столы, окружавшие их скамьи и беседующих за едой студентов. Поймав на себе острый карий взгляд, я вдруг понял… Блудливый кот меня еще как замечал. Мало того, ненавидел. Поняв, что я смотрю на него, он уткнулся в тарелку с борщом и что-то зло сказал сидевшему рядом высокому Олегу, нашему однокурснику. Вздрогнув, я даже не заметил, как спросил вслух: - Чего это он? - Не бери в голову, - правильно поняла стоявшая передо мной в очереди Аня. – Дорогу ты ему перешел, не понятно? - Я!? - Ну он у нас на курсе один только такой умный был. А тут ты появился, а Сашка не любит корону делить. Да и… хитрый он. Всем нашим индивидуальные задания решает, курсовики пишет, за немаленькую плату, ты же… Я и сам знал, что я. Я помогал всем, кто попросит, и денег за это просить даже и не думал… Зачем мне? Мне папаша на счет столько переводит, сколько большей части местных и не снилось. А Саша… он же на стипендии, говорят. Зная, какие у нас стипендии, ему, должно быть, не легко. И мне бы пожалеть бедняжку, да вот только на бедняжку этот блудный кот походил мало. Сашка оторвался от борща и опять кинул в мою сторону острый взгляд. О как! Корону, значит, делить ты не любишь? Совсем не любишь? И замечать ты меня начал только когда я стал тебе… конкурентом. Только ведь нравятся мне твои взгляды, ой как нравятся. И пошалить слегка с блудливым котом я не против. Моим ты, конечно, никогда не станешь, а вот слегка с тобой поиграть – самое то. Впрочем, мне понравилось это слово. Конкурент. И тогда-то я и понял, что отольются кошке мышкины слезки и дорожку Саше начал переходить уже осознанно. Правда, его основных «спонсоров» не трогал – я его позлить хотел, а не лишать малыша источника дохода да и курсовые кому-то писать мне было в лом. Разве что объяснить, подсказать, не больше, но и этого хватало, чтобы Сашкин взгляд на мне останавливался все чаще. Да недостаточно часто. Помогла случайность. В тот день небо плакало слезами, а мы сидели в уютном кафе на набережной, за бокалом янтарно-желтого пива. Кажется, я слегка захмелел. Ребята рядом обсуждали последний матч, по плазменному телевизору летела едва слышная реклама, на столе медленно догорала свеча. Саша тоже тут был – сидел в окружении друзей в другом конце зала, а на его коленях удобно устроилась белокурая, тонконогая Зоя: - Нравится девчонка? – не так понял меня Олег. – Шваль еще та, кто больше платит, за тем и идет. Хошь, и с тобой пойдет? Девка засмеялась особым грудным смехом и прильнула пухлыми губами к губам Саши. Ревность уколола отравленной иглой – вот же тварь! - Думаю, Саша обидится, - сказал я, с трудом отворачиваясь. - А че ему обижаться? Что он, девок не знает? Ночку один проведет, с него не убудет, дело житейское. Тем более, что вчера она уже с ним была. Делиться надо. Вчера с ним была? Стало тошно и противно, разум захлестнула волна гнева, и, наверное, я бы ушел, но судьба в тот день ко мне была благосклонна - Зоя поднялась с колен Саши и упругой походкой от бедра направилась к двери за стойкой. - Зоя, - окликнул ее Олег, когда она проходила мимо нашего столика. – Мы в бильярд направляемся. Может, присоединишься? У нашего симпатичного друга пары нету… Зоя посмотрела на него, потом на меня, и в тот вечер взгляд Саши обжег меня больше, чем обычно. А из кафе я ушел с девушкой. А потом жадно вжимал в влажную от пота кровать тело, которое еще хранило следы поцелуев Саши. А я вдруг понял. У меня есть все – и обаяние, и деньги, и врожденное умение соблазнять. А мои стихи… свалят с ног любую, и единственный способ избавить себя от ревности это испортить блудливому коту всю охоту. Я понимаю, что поступал нечестно, но не мог иначе. С этого дня я отваживал от Саши всех девушек, которые к нему приближались ближе чем на шаг. Я не специально это делал, просто во мне всерьез включился режим хищника. Только охотился я не на столь любимых Сашей красавиц, а на зверя покрупнее и похитрее, великолепно сознавая, что в мои сети зверь все равно не попадется. Но хоть охотой наслажусь. Мне было дико интересно, что будет делать блудливый кот, когда проголодается? Его взгляд, с каждым днем все более полный ненависти, аж кричал – долго мне ответного хода ждать не придется. Он бесился, душа моя ликовала. Пусть он меня ненавидит… пусть. Все лучше, чем равнодушие. Знал бы я, что все так обернется… Впрочем, так ли плохо все обернулось?» В гостиной зазвонил телефон и, опустив крышку ноутбука, я поспешно бросился к дребезжащему на журнальном столике мобильному. Не успел, Игорь-таки проснулся – поднялся на локтях, посмотрел на меня чуть поблескивающим в полумраке, вопросительным взглядом. Сонно тявкнула Аврора, почти перекрыв раздавшееся в трубке: - Забери меня. Я повесил трубку и начал быстро одеваться, стараясь не смотреть на Игоря. - Опять? – спросил он. - Ты ведь все понимаешь, так почему спрашиваешь? Он все понимал и больше не спрашивал. На улице свет фонарей отражался от мокрого асфальта. Оставив машину на пустой стоянке, я подошел к кафе, расплатился с официантом и взвалил пьяного вдрызг Сашу на плечо. Он что-то бормотал. Потом, вроде, пытался петь. Отвратительно он поет. Едва слышно сказал, что сам пойдет, заснул и снова проснулся, когда я прислонил его к машине, пытаясь другой рукой открыть дверь. - Сука ты, - сказал Саша, поймав мою ладонь, когда я пристегивал его ремнями безопасности. - А сам ты кто? Саша усмехнулся, притянул меня вдруг за шею и впился в мои губы страстным поцелуем. От него пахло дешевой водкой, сигаретами и рвотой, но даже это не помешало мне ответить на поцелуй и чуть с ума не сойти от захлестнувшего с головой желания. - Лучше заканчивай, - оттолкнул его я и уселся за руль. Всю дорогу он молчал. Может, спал? Бежала за окном темная лента реки, дорога пошла вправо и под колесами зашуршали сброшенные деревьями листья. Вновь пошел дождь, ударил в лобовое стекло, стек на маску, сброшенный дворниками. Девятиэтажка общежития горела редкими прямоугольниками окон, на полупустой стоянке замерла пара дешевых тачек. Я вытянул Сашу из автомобиля и подставил ему плечо, ведя его к широкой лестнице. Ноги он переставлял сам, какое облегчение. Вахтерша, уже привычно не отрываясь от телевизора, взяла у меня купюру, а я вновь потащил Сашу к лифту. Он молчал. Молчал и когда я его швырнул на кровать, и когда начал снимать с него рубашку. И лишь когда мои руки потянулись к ремню заляпанных грязью джинсов выдал, все так же не поднимая головы: - Поможешь мне кончить? - Ты пьян. - Я с девками спать больше не могу… после того, как ты… сука. В той подворотне. А с тобой сразу, на готовность! Ты! А ведь не так и пьян, как вначале казалось. - Ну если ты так хочешь? - прошептал я. Я целовал его нежно и ласково, одной рукой придерживая за талию, а второй скользнув ладонью к его паху. Он застонал мне в губы, выдохнул шумно и отвернув лицо тихо выругался сквозь зубы. - Ты сам просил, - напомнил я, прижимаясь губами к его шее. Он было дернулся, покраснел густо, когда моя рука добралась до его члена и покосился в мою сторону, не отпуская взглядом. А потом мой блудливый кот сошел с ума. Он стал ласковым, нежным и чуть было не мурлыкал от удовольствия. Он выгибался в моих объятиях и отвечал на поцелуи с такой страстью, что голова шла кругом, он кончил мне в руку и… заснул сном праведника. - Ты сам понимаешь, что ты делаешь? – спросил я, стягивая с него белье. Обмыв и переодев бедокура, укутав его как следует одеялком, я вышел из общежития под уже льющий серой пеленой дождь. Я уже ничего не понимал, но теперь я знал, что мне делать. Домой я вернулся под утро, мокрый, замерзший и злой. А днем Игорь мне сонно сообщил, что выставил за дверь какого-то "симпатичного мальчика", сказав, что у меня теперь есть парень. - Я ведь не соврал? - сказал он, смачно зевнув и направившись к спальне. Ну, предположим, не соврал.