Абстиненция

Эд не помнил цвет глаз собственной девушки. Мог с лёгкостью назвать её любимую книгу, напеть мелодию, которая играла из окна чёрного седана в тот день, когда они впервые пошли гулять по ночному городу, знал даже размер её ноги и то, что она просто ненавидит кислые яблоки. Каждая деталь, связанная с Женей, намертво отпечаталась в памяти. Эд, конечно, не был русской версией Джонни Деппа, но внешне не уступал если не мировым звёздам, то, по крайней мере, парням-футболистам из оконченной им школы, пользуясь, как и они, большой популярностью среди девушек. Вот только должного для семнадцатилетнего юноши интереса они не представляли, в отместку распуская о нём самые разные, порой совершенно выходящие за рамки слухи, бурно обсуждаемые по туалетам и раздевалкам. Пару раз он находил на своей парте разного содержания записки от учениц с других параллелей, сложенные, как правило, трубочкой или треугольником, но все они оставались без внимания. Первую девушку он завёл нехотя, в пятнадцать лет, выбрав на её роль низенькую блондиночку из девятого «А» класса, которая долгое время строила ему глазки в коридорах. Звали её, кажется, Алина, и Алина эта не продержалась и пары месяцев: Эд с головой ушёл в подготовку к экзаменам, совершенно забыв про неё. Экзамены сдал на «отлично», и заодно случайно разбил первое на своей практике девичье сердце. С тех пор началась самая настоящая борьба за собственную репутацию: Эд постоянно находился в каких-то недолгих промежуточных отношениях — лишь бы ученики перестали перемывать ему кости, из пальца высосав теорию о его возможной гомосексуальности. Даша всегда беззлобно шутила, что парню с его смазливой мордашкой прямая дорога в какие-нибудь бьюти-блогеры. Те, что от слова «бьют», видимо. Подруга всегда успокаивала, говоря о том, что окружающим проще верится в несусветную чушь, чем в страстную любовь Светлого к одиночеству. На мужчин его тоже совершенно не тянуло, что бы там про него не говорили. Вообще ни на кого не тянуло, раз уж на то пошло. Все отношения непременно заканчивались эмоциональным разрывом: с криками, оскорблениями, угрозами наложить на себя руки и коронным «ты испортил мне жизнь!», после которого всегда следовала пощёчина. Парня это почему-то ни капли не трогало, с каждым расставанием он только облегчённо выдыхал и направлялся отмечать это событие к Даше, не боясь, что кто-нибудь станет устраивать ему громкую сцену ревности. И так продолжалось до тех пор, пока в его жизни не появилась Женя, впервые взволновавшая что-то в груди. Познакомились они чуть больше года назад, благодаря общим знакомым. Эд тогда расстался с очередной девушкой — редкостной дрянью, — а Женя, быстро сообразив, вовремя подставила дружеское плечо. Наверное, именно таких отношений ему и не хватало: простых, искренних и не вызывающих желание прятаться, чтобы не доказывать в очередной раз свою любовь и верность красивыми, но чертовски пустыми словами. Фразу «я тебя люблю» он слышал чаще, чем «привет», поэтому «тот самый смысл» она давным давно потеряла. Но не с Женей. Нашлись общие интересы, появилось необоснованное желание проводить больше времени вместе, и, спустя пару месяцев, подстрекаемый Дашей Эд всё-таки решился на новые отношения. Пусть со временем острая необходимость в совместном времяпровождении отпала, находиться с ней было так же приятно, как и раньше: её болтовня не слишком напрягала, а пристального внимания к своим историям она не требовала. Сперва Эду даже казалось, что в любовных отношениях он действительно может найти какое-нибудь счастье. Светлый поморщился, тщетно пытаясь спрятать лицо от ветра в воротнике куртки, которая совсем не препятствовала пронизывающему всё тело ознобу. Мелодичный смех девушки, придерживающейся за его локоть, выдернул из воспоминаний, заставляя вернуться к прослушиванию очередного монолога о современном искусстве. Её общество совсем не докучало, а голос наоборот приятно успокаивал, но и разговор он поддерживать не спешил, лишь изредка кивая в ответ: ради сегодняшней прогулки он пожертвовал своим дневным сном, а значит впереди несколько ужасно долгих часов в компании кофеина, холодной воды из умывальника в служебном туалете и периодическим похлопываниям по щекам, в попытке хоть немного взбодриться. Женя это заметила, но виду подавать не стала: сосредоточенное на чём-то неизвестном ей лицо Эда уже стало обязательной составляющей каждой их встречи и обижаться на это было бы непростительной глупостью. Сперва она пыталась было прощупать почву и хотя бы найти причину такого регулярного «зависания», но позже отчаялась, решив не тревожить его лишними вопросами. — Как там твоя мама? — осторожно спросила она, невесомо касаясь его ладони, пытаясь таким образом обратить на себя внимание. — Ей лучше? Эд мгновенно очнулся, переводя на неё слегка растерянный взгляд. Ужасно хотелось поделиться всем наболевшим, но так мучить подругу он просто не посмел бы. — Ни капли, — он устало выдохнул. — Все руки ей искололи. У торчков они и то получше выглядят. — Дрожащими от холода пальцами поискал по карманам картонную пачку. — Уже и лица её не помню без кислородной маски. — Ты давно её навещал? — Завтра собирался зайти. — Можно с тобой? — почти шёпотом предложила Женя, но Светлый в ответ только покачал головой. — Извини, лучше я один. — Она понимающе кивнула, не став уговаривать. Эд еле заметно улыбнулся. Он не любил активных и задорных девушек с горящими глазами, ему они казались чересчур навязчивыми. Винокурова больше походила на какую-нибудь пушкинскую героиню: задумчивая, мягкосердечная и бесконечно нежная. Увы, «той самой» она всё равно не была, он уверен. Если бы была, то сомнений бы не возникало. И глаза у неё грустные. Серо-голубые. Может, проблема в нём? — Врачи отмахиваются, говорят, что делают всё возможное, — он сплюнул, скривив губы. Закурил, чувствуя накатывающее на него раздражение. То ли от халатности медиков, то ли от собственного бессилия в сложившейся ситуации. До отказа наполнив лёгкие дымом, зашёлся в приступе кашля. Всё-таки не стоило притрагиваться к этой гадости вообще никогда, даже в четырнадцать, когда какой-то старшеклассник поделился сигаретой с Максимом, а тот непременно решил разделить её с другом. Зависимости от никотина он никакой не чувствовал, но зачем-то продолжал медленно уничтожать свой организм ядовитыми парами, наверное, для какого-то мнимого успокоения. Дмитрий прав: лучше бы занялся спортом. Женя погладила его по спине, протягивая бутылку воды. Горло обожгло ледяной жидкостью, со следующим вдохом грудную клетку неприятно сдавило. Он протянул тлеющую сигарету подруге. — Шансы, конечно, мизерные, но она может встать на ноги, — прохрипел он, чувствуя, как спазм в груди начал отпускать. — Некоторые, вон, и через десять лет в себя приходят. — Думаешь, это её случай? — Хочу в это верить, — голос, сквозящий болезненным отчаянием. — Я тоже. Он притянул девушку к себе, утыкаясь носом в её макушку и обнимая одной рукой за плечи. Она лишь молча курила, позволяя невесомо целовать себя в лоб и прикасаться ледяными пальцами к шее. Говорить ничего не хотелось. С работы Эд возвращался мало того, что по темноте, так ещё и пробираясь сквозь пелену дождя. Гулять вечерами он не любил, а в такой погоде ничего романтичного и уютного не замечал: лицо горело от порывистого ветра, было невыносимо душно, а пальцы неприятно покалывало от холода. Оказавшись в родном дворе, он ускорил шаг, мечтая как можно скорее добраться до постели, но высокая одинокая фигура возле входа в парадную, заставила его застопориться, отчаянно пытаясь сохранять спокойствие. Застиранная синяя мастерка, торчавшая из-под расстегнутой куртки — глубокий вдох. Эд свернул с дороги, скрываясь в тени деревьев и пытаясь издалека внимательнее рассмотреть лицо ночного гостя, казавшегося невыносимо знакомым. Мокрые от непогоды иссиня-чёрные волосы, небрежно спадающие на лоб — секундная задержка дыхания. Влад обернулся, услышав шум сзади, и лицо его наконец осветил рассеянный свет фонаря. Небрежная щетина, льдисто-синие глаза и оставленный Светлым на память свежий синяк — неравномерный выдох. Перед ним, совершенно точно, Влад. В слюни пьянющий Влад, сразивший его резавшим глаза перегаром, которого он чудом успел подхватить, прежде чем тот повалился на землю, сжимая горлышко бутылки «хайникена» в руке. Он с трудом дотащил ватное тело до ближайшей лавки, крепко удерживая его за плечи. — Какого хера ты здесь делаешь? — Эд едва ощутимо похлопал Влада по щеке, но тот лишь поморщился, пытаясь отстраниться и одновременно с этим сфокусировать мутный взгляд на собеседнике. — Ты в порядке? — Ага. Не видишь, что я весь от счастья, блять, свечусь? — он сделал пару глотков из полупустой и, очевидно, далеко не первой за этот вечер бутылки, по-мужицки занюхав рукавом. — Где ты живёшь? — ровный спокойный тон, скрывающий внутреннее волнение. — Тебе нужно домой, слышишь меня? — Знал бы ты, как мне по-о-охуй, — протянул Влад, закатывая глаза.— Что ты до меня доебался? — Тебе правда лучше пойти домой, — голос стал настойчивее, паузы между словами увеличились. Тащить куда-то пьяную тяжёлую тушу силой в планы на вечер совершенно не входило, особенно, если туша сопротивляется, но какое-то внутреннее чувство не давало бросить его здесь одного. Светлый устало выдохнул, плюхнувшись рядом с Владом на лавку и вытащив из кармана телефон. — Подожду тебя тут, — пробурчал он, листая список контактов. Не первый раз с пьяными общается, боевое крещение с Максимом прошёл и знает, что договориться с ними — что-то такое, что нужно ставить в книжном магазине на одну полку с фантастикой. Хабар в ответ на это только цокнул языком. — Не корчи из себя мора… морали… блять, мо-ра… — слово «моралист» ему так и не далось, поэтому, плюнув на окончание фразы, он снова потянулся к пиву, но Эд выдернул его из ослабевших пальцев, прислонив телефон к уху и встречаясь взглядом со своим неожиданным гостем. Неужели он настолько пьян, что даже не узнаёт его? — Какого… Максим взял трубку с первой попытки, приветствуя друга отборной порцией матов. — Макс, — Эд прервал его, выливая остатки алкоголя прямо в клумбу за лавкой под жалобные причитания растерявшегося спутника. — Тебе заняться нечем, Светлый?! — сонный голос на том конце провода совсем не скрывал раздражения его обладателя. — Мне нужна помощь, — Эд заткнул до глубины души возмущённому Владу рот ладонью, приказывая перестать мычать что-то нечленораздельное на ухо. — Где живет Хабаров? — Чего, Хабаров? — с трудом подавляя зевок, переспросил Макс. — А на кой он тебе? — Слушай, я… — Светлый запнулся, вздрагивая от того, с какой силой Влад вдруг хлопнул его по ноге, — … завтра объясню, тут… — осознав, что внимание он всё-таки привлёк, одногруппник приложил два пальца к губам, изображая курение, — … он пьяный на улице и… — достав из кармана пачку, Эд протянул её Владу, — … не бросать же его здесь… блять, короче. — Да я понял, понял. К мамке его закинь, что ли, я, честно, хуй знает, где его квартира. — А я хуй знает, где его мать, — огрызнулся Светлый, шлёпая Влада, достающего уже вторую сигарету, по рукам. Тот возмущённо приподнял брови, но возражать не стал и послушно вернул пачку. Раздобыв нужный адрес и еле как дождавшись, пока Хабар докурит, Эд помог ему подняться на ноги, на которых он держался с горем пополам, и, придерживая за поясницу, повёл в соседний двор. По лестнице на четвёртый этаж пришлось затаскивать его буквально волоком — лифта в здании не наблюдалось, а сотрудничать спутник был уже не в состоянии. По ту сторону стены раздалась трель от дверного звонка, но открывать никто не спешил. Эд нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу: и что он сейчас скажет? «Здрасьте, я возомнил себя ебучим рыцарем, но слишком устал ему помогать, поэтому дальше сами с ним разбирайтесь»? Поздний вечер — не лучшее время как для прогулок по незнакомым хрущёвкам, так и для незваных гостей, всё-таки. Особенно, если они явились с блудным сыном на руках. Раздались, наконец, шаркающие шаги, сопровождающиеся каким-то неразборчивым ворчанием, а затем дверь со скрипом распахнула сухая женщина средних лет в выцветшем красном халате, едва закрывающем острые колени. На Эда она даже не взглянула, сделав шаг в сторону и безмолвно приглашая войти. — Положи его вон там, в комнате, — он указала на дверной проём слева от неё, а сама прошла мимо них на кухню — ставить чайник. Эд усадил Влада прямо на пол, облокотив о шкаф, чтобы стащить с него обувь. Прямо как, блять, принцессе какой-нибудь. Почти что спящая красавица. После очередной размашистой пощёчины он приоткрыл глаза, более менее уверенно удержался на ногах, когда Светлый поднял его, шаткой походкой, придерживаясь за стену, направился в комнату, и, судя по глухому грохоту, укололся веретеном чуть позже, чем на свои шестнадцать. Эд криво улыбнулся: спасительным поцелуем он его точно награждать не будет даже под дулом пистолета. От чая, предложенного скорее с некой неприязнью, чем вежливостью, Эд настойчиво отказался, аргументируя это тем, что его ждут дома, но не успел он выйти, как мать Хабарова схватила его за руку своими мозолистыми пальцами, вынуждая посмотреть ей в глаза. — Костик, я ведь уже просила тебя перестать спаивать моего сына. — Голос у неё был до жути строгий, в затылке проклюнулся холод. — Простите, «Костик»? — Да, Костик. Мы же общались с тобой по телефону недавно. — Вы с кем-то меня путаете. — А ты тогда, извини меня, кто? — Запястье она и не думала отпускать, сжимая его ещё сильнее. — Обычно он у Кости ошивается. — Меня зовут Эдуард. — Он осторожно высвободил руку, тут же пряча её в карман. — А сына вашего я встретил на улице вот в таком, — он кивнул в сторону комнаты, на пороге которой распластался Влад, — состоянии. — И на кой чёрт ты его сюда-то припёр? — Голос неожиданно резко сорвался, а затем перешёл на разбитый хрип. — Почему к нему не отвёл, раз такой, видите ли, благородный? Мне он тут не нужен. — Послушайте, я сына вашего знать не знаю, где он живёт — тем более, — Эд нахмурился, чувствуя, как где-то в груди теплится обида. — Какой адрес дали, туда и привёл. Тащите его сами, куда вам нужно, ради бога. Меня здесь вообще быть не должно. — И что мне с ним здесь делать? — Ну, это уже не моя забота. Конечно, на благодарственное письмо, подписанное золотыми чернилами, он не рассчитывал, но элементарное «спасибо» за живого, хоть и нетрезвого ребёнка, услышать хотелось. Плюнув мрачное «не за что» в пустоту, он ретировался, оставив женщину в растерянности. Стены родной парадной несколько дней красили в жёлтый — цвет спокойствия. Эд поднимался по лестнице, с трудом волоча ноги — пустой, жалкий и иссохший. Уснуть не получалось то ли из-за духоты, то ли из-за безжалостных мыслей, никак не желающих покидать тяжёлую голову. Хотелось собрать их все в один маленький букетик и либо швырнуть со всей силы с балкона, либо просто к чертям сжечь, чтоб не мешали больше. У соседей надрывно, захлебываясь, лаяла оставленная в одиночестве собака. Соскользнув с мятой простыни на пол, Эд дотянулся до стоявшего на зарядке телефона и, жмурясь от яркого света, ударившего по тусклым, влажным глазам, на автомате открыл зелёную иконку приложения, почему-то надеясь увидеть там входящее.

Миша Как ты?

Последние дни внутри нечто так же скулит и скребётся, как соседский пёс. Подставил стакан к крану, но не наполнил даже половины: вода лилась слишком громко, неприятно раздражая слух. Жадный глоток имел место быть только при выходе на балкон с накинутой на обнажённые плечи кофтой. Ещё бы чёрно-белый фильтр наложить, ментоловый «вог» в руки и чтобы занавески красиво колыхались за спиной — и можно в клип к какой-нибудь Максим. Депрессию ему диагностировали в январе. Двадцать один год жизни, из которых десять месяцев — в никуда. В пустоту. В пропасть. Женя была в сети двадцать минут назад, но сообщения, присланные Эдом, так и не прочитала. С фотографии профиля ему блёкло улыбалась одетая в тёмное платье девушка с круглыми, как два диска луны, глазами, словно сбежавшая из какого-нибудь готического романа. Как он собрался что-то в жизни менять, если так и не разобрался с прошлым? Если даже не смог приладить к фотографии отца чёрную ленту? Андрей молчал: спал, наверное, в отличие от Эда. Не забивал голову всякой дурью, от которой на душе тревожно. Ужасно, когда любая мелочь — повод переживать. Например, случайно всплывшее на поверхность воспоминание о том, что у отца линия жизни была неприлично короткой — даже короче, чем у мамы. Обещал быть рядом. Смутное ощущение тревоги усилилось. Рука дрогнула. Сообщение он удалил, потому что невыносимо было чувствовать себя как-то иначе. Все двадцать с хвостиком его не ждали вот так вот, выбежав на балкон в середине ночи, и он никого не ждал. Вселенная не раз подкидывала шансы выбраться из зоны комфорта, изменить всё, чтобы как крутануло и по-прежнему уже никогда не было, но Эд благополучно тратил их на те пресные пирожки из университетской столовки и бутылку «Туборга», даже не пытаясь ими пользоваться. Мог мешать ром с колой, а в итоге мешает только валерьянку с водой. И жить сам себе тоже мешает. Ничего он не обещал. — Всё будет хорошо. Чуть-чуть осталось, — уверил он какого-то невидимого собеседника и точно знал, что тот согласился с ним чисто из вежливости. Заснул под аккомпанемент отчаянных, почти что человеческих криков брошенного животного.

-//-

Сложно каждое утро просыпаться и возвращаться к тому, что есть. Сложно каждый раз спотыкаться об этот факт и знать, что ты не вырвешь этот ёбаный кусочек жизни из памяти. Эд всем сердцем ненавидел пожелания «доброго утра» от посторонних людей. Фраза эта всегда была для него чем-то до жути интимным и семейным, чем не принято делиться с людьми, с которыми можешь делить только, разве что, полупустой вагон в метро. К сожалению, позитивная женщина с яркими, словно свёклой натёртыми щеками, его взглядов не придерживалась. Удалось только тихо что-то промямлить и тут же потерять её из виду в бесконечном потоке людей. На пары он по старой привычке опаздывал, а потому решил сократить время на дорогу, прибегнув к общественному транспорту. Периферическим зрением зацепился за знакомую физиономию, вызвавшую двойственные чувства: хотелось и укрыться за кирпичной стеной, подальше от пронзительных глаз, и подойти, потому что, стоило признаться, Влад из головы не выходил почему-то до самого засыпания. Страх победил, заставив ускориться, неловко и с тихими невнятными извинениями расталкивая людей на эскалаторе. Сбежать не успел: двери захлопнулись прямо перед носом, поезд ушёл, а стук подошвы крепких тяжёлых ботинок всё приближался. Эд зажмурился, втягивая голову в плечи и явно ожидая чего угодно, но не мягкого, почти что дружеского похлопывания по плечу. — Ты, эээ… — в ушах зазвенели стальные нотки ненавистного голоса. Он застопорился, как только Эд обернулся, — мне мамка, короче, рассказала. Не стоило, конечно, но от души, в общем. Только всё это между нами, тип ничего не было, усёк? За недавнюю драку сделалось невыносимо стыдно: с матерью у Хабара действительно какие-то проблемы, копаться в которых Эд не имел права. Хотелось хоть как-то его поддержать, но выдавить из себя что-то большее, чем неубедительное «усёк» не получилось. — И не думай, что мы теперь кенты или что-то вроде. В должники меня тоже не записывай. Я бы и сам, конечно, справился, но раз так вышло… — Да понял я, понял… — «… отъебись» в конце решил не добавлять: Влад сейчас явно не в том состоянии духа, чтобы с ним перепираться. Взгляд вдруг упёрся в покрасневшее пятно сбоку на шее, а сердце невольно совершило кульбит: как засос точно не выглядит — тогда след от удавки? Но почему он вчера его не заметил? Неужели ночью появился? Но он ведь оставил его один на один с матерью, кто мог… а, может быть, сам? Влад прокашлялся, выдёргивая Светлого из пугающих мыслей. Сощурившись, он замер на мгновение, явно намекая, что это совершенно не его дело, а затем удалился, едва задев Эда плечом. Действительно, не его. Вот только крошечное пламя разгорающегося интереса этот факт не потушил, наоборот, случайно пролив на него, наверное, целое ведро керосина. Весь день усидеть на месте казалось непосильной задачей. Дмитрий счёл важным ещё раз напомнить Эду о сегодняшней встрече, а потому остаток дня мысленно он существовал где-то далеко, примерно прикидывая, как сегодня придётся объяснять свой очередной отказ от таблеток. Троекуров был тем самым «давним другом семьи», который, как и родители, наблюдал все периоды взросления юноши, начиная с первого класса. Эд знал о нём только то, что он подружился с матерью в институте, холост и на счету имеет то количество денег, которое не принято называть вслух — личная жизнь психотерапевта была покрыта завесой тайны, которую за столько лет не удалось приоткрыть. Узнав о страшной аварии, он первое время пытался помогать сыну давней подруги материально, но оставил это дело после нескольких громких сцен, устроенных Эдом: принимать подачки от практически чужого человека он считал попросту унизительным. Не вышло и предлагать небольшие скидки за сеанс терапии: Светлый упрямо отдавал полную сумму, даже не желая слушать любые оправдания. Эд неловко переминался с ноги на ногу, пока Макс, решивший дождаться с ним автобуса, что-то без умолку трещал про какой-то предстоящий концерт, на который он с невероятным трудом достал билеты. Творчество обожаемого другом рэп-исполнителя по душе Эду не пришлось, показавшись слишком провокационным и агрессивным. Свой музыкальный вкус он формировал слишком тщательно и долго: любимый жанр выбрать оказалось ещё сложнее, чем вкус чипсов в магазине. Сперва метался между альтернативой, которую Доренко в те годы слушал, не переставая, и классикой, за которую было несколько стыдно перед одноклассниками. Все вопросы отпали, когда впервые сходил на концерт фортепианной музыки, неожиданно открыв для себя романтизм. А потом грустил от осознания, что слишком долго ходил кругами, с самого начала прекрасно зная, что ему по душе. Вполуха следя за рассказом, нить которого окончательно потерялась в сотне собственных мыслей, Эд снял с экрана смартфона блокировку, надеясь застать Андрея хотя бы сегодня. Отправив ему сухонькое приветствие, он снова коротко взглянул на Макса, который вдруг прервался, отвлекаясь на вибрацию сжимаемого в руке гаджета. Внутри всё похолодело, рука сама потянулась к телефону. Онлайн. Макс ни капли не смутился, с улыбкой набирая ответ. — Что там? — Эд вытянул шею, пытаясь разглядеть имя собеседника, и едва сдержал разочарованно-раздражённый выдох, когда Макс, заметив неожиданное внимание к себе, большим пальцем нажал на кнопку. Экран потух. — Да так. Вадос, — встретив непонимающий взгляд, решил объясниться, — выпить предложил. Не пойду, наверное, достало с ним таскаться. Ладно, — он хлопнул Эда по плечу на прощание, — автобус. Давай, свидимся. Светлый остался стоять в одиночестве на остановке, растерянно глядя ему вслед. Неужели Макс? Макс ведь тоже без пяти минут биолог. Входящее сообщение, поступившее сразу после того, как друг скрылся в салоне — как удар под дых. Андрей Привет. Где вчера пропадал?

Миша Я думал, ты заня… Миша Ждал, пока ты напише… Миша Не хотел надое… Миша Работал

В клинику Эд направлялся почти бегом: стрелка часов стремительно ползла к шести, а Дмитрий опоздания не любил. На бегу нацепив тканевые бахилы из контейнера, предназначенного, как оказалось, для уже использованных, он оказался в длинном коридоре, где шаг пришлось сбавить: дожидающиеся своей очереди пациенты с крайне уставшими лицами окинули источник шума неодобрительным взглядом. Торопился, как оказалось, зря: вломившись в кабинет, Эд был тактично выставлен за дверь с просьбой подождать окончания приёма. Точно не Макс. У Макса и номер есть, и хоть какая-то фотография в профиле. Через минуты четыре вышла светловолосая женщина, уступая место юноше, который, особо не церемонясь, сразу рухнул в большое кожаное кресло, бросив рюкзак на пол недалеко от себя. Кабинет встретил его привычным приятным глазу полумраком, желтоватым мягким светом и едва различимым ароматом лаванды. Троекуров мягко улыбнулся ему, по своему обыкновению предложив чай, и, получив отказ, взял в руки блокнот. — Предлагаю начать, — он устроился поудобнее, закидывая ногу на ногу. — Как твои дела? — Вымотан. — Где-то я это уже слышал. — А знаете… — Эд торопливо поправился, -… давайте, всё-таки, чай, — он уставился на свои суховатые, покрытые маленькими трещинками руки, оглаживая предплечья и надеясь, что оттянуть серьёзный разговор всё же получилось. — Ты ещё сильнее избегаешь зрительного контакта последнее время, — заметил Дмитрий, протягивая Светлому стеклянную чашку с горячим травяным чаем. — Неуютно себя чувствуешь? — Боюсь, что вы рано или поздно упечёте меня в дурку такими темпами, — пошутил Эд, поднимая глаза. Дмитрий замер на секунду, а затем тепло рассмеялся, откидываясь на спинку кресла. Крепкая ароматная жидкость обожгла обветренные губы. — Ты пока не нуждаешься в госпитализации, поверь мне. К тому же, я не имею права принудить тебя к лечению. Лекарственная терапия, тем более, дала эффект, как мы выяснили на прошлой встрече, так что есть шанс победить твою депрессию. — Оптимистичный прогноз почему-то не порадовал. Троекуров поправил очки и посмотрел на собеседника совершенно иначе: на лице его не осталось ни тени веселья, брови сосредоточенно свелись к центру. — А если серьёзно, предполагаешь, что тебя так выматывает? — Думаю, — Светлый на секунду задумался, подбирая подходящие слова, — откуда-то исходит угроза. — Почему ты так решил? — уточнил Троекуров. — И какого рода угроза? — Да чёрт его знает. Что-то плохое. — Первый вопрос чем-то тебе не понравился? — Дмитрий усмехнулся. — В какие моменты это чувство усиливается? — Каждый раз, когда я дома, — после небольшой паузы ответил Эд. — По ночам — особенно. — И как ты справляешься с тревогой? — Никак, — Светлый пожал плечами. — Я, наверное, уже подготовил себя к тому, что меня ждёт. — Это беспокойство может быть связано с близкими тебе людьми? — Эд напрягся, чувствуя, что ту самую точку врач всё-таки нащупал. — Может быть, с мамой? — Может и с мамой. — Взгляд вернулся к рукам: тему развивать явно не хотелось, и Дмитрий быстро это понял. — Давно ты последний раз расслаблялся? Мечтал о чём-нибудь? — заметив замешательство Эда, Дмитрий покачал головой. — Только не говори мне, что целыми днями напряжённо копаешься в себе. — Ладно, не скажу. — Есть причина такому поведению? — Просто стараюсь не проваливаться в себя. Проблемы нужно решать делом, а не построением воздушных замков. — Эд, послушай, — Дмитрий оторвался от своих заметок, обращаясь к пациенту, — уровень твоего стресса только возрастает. Твоя обязанность сейчас — сделать все, чтобы этот стресс смягчить. — Я бросил пить лекарства, — зажмурившись, выпалил Эд на одном дыхании, кожей ощущая испепеляющий взгляд Троекурова. — Хорошо, — деловито кивнул Дмитрий. От его спокойствия грудную клетку неприятно сдавило. — Расскажешь мне, почему? Эд открыл было рот, чтобы выдать придуманную им в коридоре отговорку, но застопорился, когда Троекуров наклонился вперёд и, обхватив тонкое запястье сидящего напротив, по-свойски задрал рукав толстовки, обнажая крупный размытый синяк, оставшийся на память о недавней перепалке. В глазах его застыл ужас, граничащий с гневом. — Что это? — Ударился, — коротко ответил Светлый, пытаясь освободиться. — Обо что ты такое мог удариться? — Мы говорили о таблетках. — Эд, не делай вид, что… — Я не уверен, что хочу это обсуждать, — отрезал он. Троекуров сдался, обессиленно выдыхая. — Ты знаешь, что можешь попросить меня о помощи, если возникнут проблемы? — спустя небольшую паузу осторожно уточнил он. — Знаю, — вяло ответил Эд. — У меня нет никаких проблем, кроме той, из-за которой я здесь. — Скажи мне вот что, — Дмитрий заглянул в свой блокнот, пробежался глазами по написанному, — у тебя не возникало в последнее время суицидальных мыслей? — Нет, не возникало. Врач кивнул. Оба знали, что это ложь. Один из них, правда, считал, что врать умеет убедительно. Как только дверь кабинета закрылась, Эд достал телефон, скучающе смахивая в сторону немногочисленные входящие уведомления. Взгляд вдруг наткнулся на новое сообщение от Андрея, но прочитанным быть ему не довелось: ниже располагалось оповещение о пропущенном вызове. Набирая дрожащими пальцами номер, он шептал что-то, отдалённо напоминающее молитву, но Всевышний не был к нему благосклонен: земля под ногами обрушилась в тот момент, когда севший голос врача мрачно попросил приехать как можно скорее. Дождался, блять, угрозы своей. Дашу никогда не приходилось просить лишний раз. На предложение составить другу компанию она согласилась, не раздумывая. Присутствие посторонних глаз не радовало, но Эд был уверен, что любую новость, какой бы она ни была, он никак не вынесет в одиночку.

Путь в больницу прошёл в гробовом молчании, сердцебиение перекрывало собой все посторонние шумы. В дверях Эд столкнулся с обеспокоенной бабушкой, которая сразу начала лепетать что-то успокаивающее, а он только прошёл мимо, пропуская всё мимо ушей и стремительно направляясь в сторону лифта, оттолкнув в сторону медсестру, спешившую сообщить о том, что «часы посещения закончились». Даша тихонько, как бы извиняясь, поздоровалась с ней, а затем поспешила за другом. Нужный кабинет найти труда не составило, а вот открыть дверь в него — очень даже. Он замер на мгновение, сжимая пальцами несчастную пластмассовую ручку, а затем, собрав все оставшиеся силы воедино, дёрнул её. Даша осталась в коридоре одна. Четыре кушетки, стоящие вдоль дальней стены, одна из которых пустовала — старушку с инфарктом, наверное, выписали. Эд остановился в метре от исхудавшей женщины, не осмеливаясь сделать ни шага далее. Визг прибора — первый гвоздь, вбитый в дрогнувшее сердце. Виноватый взгляд медсестры — второй, вдвое толще и тяжелее, внутренний орган заныл так, что невыносимо было вздохнуть. Неподвижное тело, теперь уже совершенно точно не подающее никаких признаков жизни — разлом. — Пытались запустить сердце дефибриллятором — всё безуспешно, — раздалось где-то над ухом. — Умерла. Словно зачарованный, он не мог оторвать взгляд от бесконечно спокойного лица матери, чувствуя, что воздуха в груди уже не хватает. Фоном звучали какие-то слова поддержки, время и причина смерти, рекомендации по работе с документами в дальнейшем, но их все перебивала невыносимо громкая и звенящая пустота. Не в кабинете — в душе. На ватных ногах он вышел в коридор, где на него тут же обеспокоенно устремились две пары глаз. Врач отвёл бабушку в сторону, но её реакцию узреть не удалось: Эд поспешил покинуть успевшее осточертеть здание, судорожно хватая ртом воздух. Горло жгло от рвущегося наружу крика. Даша догнала его, притянула к себе, укачивая, как младенца. Эд обвил её талию руками, чувствуя, как на щеках начали образовываться тонкие влажные дорожки. Это не был тот слащавый Питер, живущий в мечтах всех любителей романтики, с его кофейнями и европейским стилем. Его встретил настоящий Петербург, сошедший со страниц Достоевского и Гоголя: сырой и мрачный, в тёмных углах которого умирают и сходят с ума маленькие сломанные люди. Этот город задушил его. Безжалостно швырнул об асфальт, переломав перед этим все кости, перемолов все внутренние органы. В нагрудном кармане, сложенное пополам, лежало письмо от отца.