Абстиненция

Эду казалась неправильной вовсе не резкая смена собственного поведения при каждом входе в «ватсап», а собственное к ней отношение. Никакого громкого «принятия себя», никаких поисков, никакого внутреннего конфликта не испытывал — просто в один момент проснулся и охуел. Не то чтобы прям сильно, но немножечко всё-таки охуел. В подростковые годы он, конечно, пару раз пытался глянуть на своих одноклассников по-другому, для общего, так сказать, развития, но тогда то ли учебник по биологии оказывался в разы интереснее, чем созвездия на лбу и девственная пара волос на подбородке, то ли записывать себя в геи в том обществе, в котором ему пришлось расти, было крайне безрассудно из соображений безопасности. Возвращение к этому занятию результата тоже не принесло: одногруппники, вместе с их тощими конечностями и серыми лицами, к которым он внимательно присматривался последние дня три вместо положенного усвоения учебного материала, по-прежнему не вызывали ничего, кроме вселенского равнодушия, поэтому решил, что, раз на мужчин не тянет, то и не гей он вовсе. Случайная влюблённость в интернет-друга не считается, так у всех натуралов бывает. Зима подкралась так незаметно, что о её наступлении Эд вспомнил только спустя неделю. Погода, однако, не спешила сопутствовать невесть откуда взявшемуся новогоднему настроению окружающих: выпавший снег тут же растаял, устроив на дороге адскую смесь из грязной мешанины и наледи, а пронизывающий ветер вообще отбивал всякое желание выбираться на улицу без острой необходимости. Благо, ночные морозы не страшили: из-за сложившихся обстоятельств пришлось оставить полюбившуюся подработку в кафе, а свободного времени, на радость, значительно прибавилось, дав возможность забыть о поздних возвращениях домой. Зато Даша, наплевав на всякое уныние, уже вовсю готовилась к предстоящим праздникам, до которых оставался ещё почти месяц: мастерила какие-то открытки, пекла фигурное печенье и носилась по магазинам, подыскивая оригинальные подарки своим многочисленным родственникам. Эд принимать участие в её активных мероприятиях не имел ни малейшего желания, предпочитая предновогодней суете подготовку к сессии и редкие встречи с Женей в какой-нибудь тихой и уютной кофейне. И вечера за разговорами с Андреем, конечно. Андреем ли? Невесть откуда закравшиеся сомнения покидать голову не спешили, устроившись там на неопределённый срок. Эд цеплялся за любой известный ему факт о человеке, чьё лицо до сих пор оставалось покрытым завесой тайны, внимательнее присматривался к студентам и прохожим, словно надеясь, что внутреннее чутьё его не обманет, но отыскать своего загадочного друга оказалось непосильной задачей, как и узнать о нём что-либо, позволяющее определить личность. Зато Хабарова вокруг стало слишком много. Он появлялся буквально везде: чаще посещал пары, на которых его обычно не было видно, стрелял сигареты в курилке в те редкие разы, когда Эд там появлялся, вырастал в дверных проёмах, каждый раз сталкиваясь с ним лбами, мелькал под окнами по вечерам, умудрившись поразить пожилых соседок своими тощими ногами в узких трениках, даже пару раз заходил в магазин, где работал Светлый, и бездумно разглядывал полки с книгами по биологии. Причина такого повышения интереса была ему не ясна, а в случайные совпадения верилось с трудом, поэтому стойкое ощущение грядущего пиздеца отпускать не торопилось: от Влада можно было ожидать всё, что угодно, кроме, разве что, адекватных и взрослых поступков. Остановившись на крыльце, Эд вдохнул морозный воздух полной грудью, стараясь не закашляться от неприятного саднящего чувства в горле. День выдался на редкость хорошим: именно сегодня Дмитрий подтолкнул его к принятию, пожалуй, важнейшего решения в своей жизни, откладывать которое было уже невыносимо. Последний шаг к началу чего-то большего. Взгляд на старенькое одноэтажное здание клиники с местами облупленной от старости краской отдавал нотками ностальгии: пускай находиться здесь было крайне неприятно, Эд всё же не ожидал, что с этим местом очень скоро придётся проститься. Два дня были даны на раздумья, но ответ он знал заранее. Последние пару месяцев он с трудом держался на своих некрепких ногах, слабо цепляясь за любые нити, тянущие его со дна. Троекурову удалось уговорить его расходовать негативную энергию на физическую активность и вернуться к приёму лекарственных препаратов, вот только состояние это ни капли не улучшало, пока Эд самостоятельно не добрался до истинного источника его плохого настроения. По вечерам на балконе к нему всегда приходило что-нибудь судьбоносное, в тот раз — осознание, что некогда любимый город за какие-то полгода стал настолько отвратителен, что оставаться здесь больше было нельзя. Прощальные слова Дмитрия наставлением звучали в голове, но с каждой секундой внутренняя уверенность угасала: слишком много «но», подвергающих желания сомнениям. «Главное, Эд — правильно расставить приоритеты». К горлу подкатил ком: вечером предстоит серьёзный разговор с Женей, но о чём именно — Эд пока не совсем понимал. О запланированном сообщать не решался даже Даше, прощаться с кем-либо и не думал, боясь, что любая мелочь сумеет отговорить его от переезда, однако, одно знал точно: расстояние всё равно рано или поздно поставит в их отношениях точку, поэтому оттягивать этот момент было бы просто бесполезно. Сидя в небольшой кофейне и допивая вторую чашку травяного чая, Эд всё-таки решился забронировать билет в один конец до Москвы. Сегодня был последний день работы в книжном, завтра он заберёт из вуза документы, послезавтра — вылет. А потом всё это закончится. И мир сразу вокруг живой и яркий, и сам ты будешь, на ногах, которые не подкашиваются — совершенно здоровый. — Ты чего такой убитый? — Голос простуженный, и оттого страшно красивый, влажные губы коснулись щеки, а мягкая рука легла на плечо, заставив Эда ощутимо вздрогнуть. Радость от долгожданной встречи не сумела заслонить собой напряжённость мышц, которую непременно уловили мягкие женские ладони; Женя села напротив и внимательно заглянула ему в глаза. Как бы Эд ни старался взять волю в кулак, волнение и дрожащее дыхание надломили голос, выдав эмоциональное состояние с головой. — Ты так думаешь? — Дежурная улыбка и неестественно спокойная интонация положения не спасли. — Ты написал, что хотел поговорить о чём-то, — сглотнув, она неуверенно продолжила, уже чуть тише, — что-то плохое, да? — Нам нужно расстаться, — резануло по сердцу посильнее «Спутника». Женя в растерянности замерла, поджав губы. — Твоей вины в этом нет, — голос отчего-то задрожал сильнее, но молчать сейчас было бы преступлением. — Это, скорее… вынужденная мера. — Что ж, рано или поздно это должно было случиться. — Ни тени злобы, только неприкрытая горечь. — За последнее время мы заметно отдалились. Эд накрыл её охладевшую руку своей, легонько сжал, не почувствовав сопротивления. — Мне нужно уехать. — выдохнул он, нервно проводя рукой по волосам. — Я не хочу в который раз испытывать наши отношения на прочность. — виноватый взгляд говорил красноречивее любых слов. — Прости. — Ты боишься, что я обижусь? — она подняла на собеседника покрасневшие глаза и, дождавшись кивка, мягко улыбнулась. — Я не хочу терять тебя, как человека. — Мы ведь сможем продолжить общение? — Конечно, но… — Без потерь в этой ситуации не обойтись, — спокойно перебила она. — Я буду рада знать, что у тебя всё хорошо, со мной или без. Когда ты уезжаешь? — Самолёт послезавтра. В девять вечера, — хрипло отозвался Эд, с трудом веря в происходящее. — Почему ты… — Не останавливаю тебя? — Женя грустно усмехнулась. — А какой в этом смысл? Эти отношения себя изжили, и мы оба это понимаем. — Спасибо, — с трудом выдавил он, не сдержав облегчённый неровный выдох. — Если это всё, то мне нужно бежать, — Винокурова бросила короткий взгляд на большие настенные часы. — Обещай написать, как приедешь. Хорошей дороги, я буду скучать, — на прощание одарив Эда лёгкой улыбкой, она поспешно покинула кафе, оставляя его в одиночестве. Женя была далеко не первой и уж точно не единственной, но не назвать её особенной было бы крайне неправильно. Он был готов, кажется, даже к разномастным угрозам и попутным пожеланиям смерти, но увядающая улыбка и искусственное бесстрастие сработали лучше любой пощёчины, ударив наотмашь. Эд сделал глоток уже остывшего чая и, вздохнув, произнёс одними губами: — Я тоже буду скучать.

-//-

На лестничной площадке стояла, уперев руки в бока, пахнущая сигаретным дымом тётя Люба, укутанная в массивное чёрное пальто, попахивающее годом рождения Эда; её ярко обведенные брови по обыкновению были сдвинуты к переносице, а губы, покрытые слоем помады непонятного цвета, поджаты в тонкую прямую линию — впрочем, доброжелательное выражение лицо ворчливой соседки принимало крайне редко. Орлиный взгляд был устремлён в распахнутое подъездное окно, но проскользнуть мимо неё и остаться незамеченным не удалось: услышав шаги, она обернулась и просияла, обнаружив поблизости свободные уши, в которые можно было бы вцепиться, покуда есть возможность. — Эдька, ты с работы? — Здрасьте, Любовь… Алексеевна. — К имени этой женщины всегда хотелось прилепить вдогонку какое-нибудь «Порфирьевна» или «Леопольдовна»: слишком уж чудаковатой она была дамой для простой «Алексеевной». Эд неловко ухмыльнулся, замедляя шаг и сжимая зубы: перспектива проболтать с соседкой ближайшие пару часов ему совершенно не улыбалась. — Ты погляди, что творится-то! — она кивнула в сторону высокой тёмной фигуры, которую посреди совершенно пустого двора было невозможно не заметить. Сердце пропустило удар: ссутуленные плечи и отросшие тёмные волосы, спадающие на глаза, выдавали в объекте пристального внимания соседки Хабарова. Юноша выпрямился, тщетно пытаясь не выдать своей настороженности. — Шляется тут уже который день, никак выгнать не могу. За Полинкой моей, наверное, приударил, она девка-то видная, — Эд с трудом сдержал нервную усмешку: по комплекции Полина Ацетонова не уступала своей матери, но, в отличие от неё, количеством косметики совсем не пренебрегала, намазывая на лицо всё, что намазывается. — Как земля чертей таких носит, тьфу! Что он, что папка его — оба распиздяи редкостные. — А вы знакомы с его отцом? — сам не понял, для чего спросил, но отступать было поздно: глаза тёти Любы загорелись не по-доброму. — Ну конечно! — она возбуждённо закивала. — Ты Андрюшку не знаешь, что ли? Это ж муж Алёнки с пятого дома, царство ему небесное. Наверное, не слышал, ты ещё малёк совсем был, как он помер. — И как он помер? — Лет пять, наверное, назад, если не больше. Пил не просыхая, а этот, — она поморщилась, всем своим видом демонстрируя отвращение и к Хабарову-старшему, и к его отпрыску, — от рук совсем отбился, гад такой. Курит, пьёт, с девчонкой его не видела ни разу, ещё и колется, наверное, ты глянь, какой тощий! А синячищи под глазами — жуть! Ленка второй раз замуж вышла, — ах, ты б видел, какого красавца отхватила! — так он её Вадьку в ежовых рукавицах держал: и словцо крепкое мог вставить, и по жопе ремнём треснуть — прям по струночке у него ходил! А потом, — видать, чтоб мать побесить, — взбунтовался, аж с дому сбёг — ишь, самостоятельный какой! Теперь квартиру снимает не пойми у кого, с матерью не общается совсем. Ну, воспитание, что сделаешь, больно разбаловали мальчонку. Вот я свою Полинку… Дребезжащее «сука» застряло где-то в горле, а звонкий голос соседки вдруг заглушился забившимся в висках пульсом. Тётя Люба, очень кстати пролившая свет на семейные обстоятельства Влада, продолжала со всей горячностью вещать что-то про свою дочурку, а Эд только растерянно кивал, стараясь как можно спокойнее переварить изложенные ему факты. Пятнадцать лет, проблемы в семье, жестокое обращение со стороны отчима, переезд. Красный след на шее, глаза пустые. Пазл сложился, сердце вздрогнуло и упало куда-то к ногам. Догадывался, конечно, но верить не хотел. — Что-то про Лизоньку твою я давно не слышала, она как, лечится? — как выстрел промеж глаз. — Лечится-лечится, — глухо и жёстко отозвался Эд. Не в силах больше терпеть общество соседки, он наскоро попрощался и, ляпнув какую-то совершенно неправдоподобную причину немедленно отправиться домой, взбежал вверх по лестнице, оставив позади озадаченную женщину. Дома изо всех сил тянул мышцы, отжимался до дрожи в руках, стоял в планке, стиснув зубы — спорт возвращал к жизни. Позволил себе проторчать в душе не меньше десяти минут, согревая остывшее тело в горячей воде, чтоб привести мысли в порядок. Держа в руках чашку с дешёвым вонючим кофе, замер на пару секунд у приоткрытой форточки, чувствуя, что всё накопленные силы моментально сгорят за одним-единственным разговором, а потому отложил телефон подальше и взялся, наконец, за «Каренину», дочитать которую не мог уже третий месяц. Спокойно. Удивительно. Волшебно. А дальше что? Дальше — жизнь. Приедет в Москву — а там непременно и побольше удовольствия, и здоровый сон, и любовь. И всё сначала, поменьше того, что приходилось пережить здесь. Не возвращаться в старую голову, не думать, не вспоминать. Потому что заслужил. Так и задремал в кресле с «Карениной» в руках.

-//-

Вещей — на одну спортивную сумку, которая покоилась у входной двери. До вылета — немногим меньше суток, а потому в груди теплилось странное, ни на что не похожее приятное волнение, плавно перетекающее в страх неизвестности. Эд бы покривил душой, если бы назвал себя несчастливым: конкретно в этот момент эйфория накрыла его с головой. На улице дребезжаще, туманно и безлюдно, а оттого прекрасно; воздух пропитан кружащей магией, близкой к новогодней, и на душе тихо-тихо. Дмитрий звонил днём, обещал отвезти завтра в аэропорт; Женя с радостью отозвалась на просьбу посоветовать в дорогу фильм, даже не заикаясь о вчерашних событиях; Даша с удовольствием взяла друга в свой очередной обход торговых центров — Эд вышел на балкон, с невероятной теплотой прокручивая в голове события сегодняшнего дня. Последней сил сказать не нашлось, но он надеялся, что подруга поймёт его и без всяких объяснений. Невероятно напуганные голубые глаза, встретившие его в коридорах университета в последний раз, огорошили. Эд зажмурился, впился пальцами в перила, чуть ссутулился, пытаясь укрыться от ползущего по телу сквозняка. В небе — болезненная серость, в нём — снова пустота. В первый раз увидев Влада, он подумал, что просто обязан сделать всё, чтобы пути их пересекались как можно реже, но теперь, разводя мосты, понял, что уже выворачивает до хруста в костях от тоски. Один способ проверить. Немножко перехватило дыхание, когда холодную руку обжёг чуть тёплый телефон. Неизвестно, кто скрыт по ту сторону экрана, но Эд знал наверняка, что никому другому он так не рад.

Миша Помнишь, ты хотел встретиться?

Андрей Ты обычно в это время спишь. Всё в порядке?

Миша В полном. Да или нет?

Андрей Меня немного пугает твой энтузиазм, но отказываться я не собираюсь

Миша Отлично. Завтра, 18:00, Александровский, что скажешь?

Андрей Скажу, что тебе бы лечь поспать. Я волнуюсь, Миш Губы тронула тёплая улыбка, Эд зажмурился, с трепетом прижимая к груди телефон. Слишком уж он увяз, утонул, почти погиб.

Миша Скажи, я являюсь для тебя кем-то особенным?

Миша Можешь солгать

Андрей Особеннее тебя ещё никого не встретил Андрей Врать тебе не в моих интересах

Миша Вот и договорились, можно ложиться

Андрей Подожди, как я тебя узнаю?

Миша Я почему-то уверен, что тебе это не составит труда

Андрей О чём ты?

Миша До завт…

Несколько секунд, не мигая, смотрел в экран, а затем, пропустив пару-тройку ударов сердца, всё же решился раскрыть карты. Как шаг в пустоту.

Миша Доброй ночи, Влад

Андрей Блять, откуда ты… Эд заблокировал телефон, не дочитав сообщение до конца, и, убрав гаджет в карман, поднял глаза к небу. Пошёл снег.

-//-

ддт — чёрный пёс петербург

Двадцатое, декабрь. Не вспоминал их прикосновений и голосов, когда засыпал, чайным оттенком глаз не бредил, да и вообще мелькали оба в голове крайне редко, так ещё и в моменты, далёкие от подходящих. Какая-то часть хотела бросить прожигающие пальцы гвоздики и сбежать как можно дальше, не растерять тепло, другая давилась эмоциями и по-животному отчаянно скулила, придавливала к земле, заставляла сухое сердце еле-еле биться. Прямо перед ним — два одинаковых надгробия, рядом с которыми время останавливалось. Чёрствый порыв ветра оцарапал кожу, рождая в уголках глаз первые слёзы — и те не от саднящей рваной раны в центре грудной клетки. Это прошлое, а по прошлому не скорбят. Сам — скомканный лист; пальцы, ходящие ходуном, мягко огладили красные лепестки, невольно сминая их косыми складками. Неуютно, непонятно, куда себя деть. Никакой сизой нежности, никаких колокольчиков в руках, никаких ласточек на платье, никакого аромата ванили и яблочной шарлотки, никаких укромных улыбок, ничего. Ни-че-го. Когда покинул кладбище, глаза щипало от сухости. Нужно взять себя в руки, успокоиться и зализать раны. Ровно десять лет с первого столкновения со смертью. С первого недоумения, отчего же люди постоянно уходят туда и не способны объяснить, почему оттуда не возвращаются. Время не лечит, оно тяжелит. А затем о заледеневший асфальт опрокинуло с новой силой, когда, ровно в шесть вечера, взгляд, запутавшийся в сумерках, выловил уже до боли знакомую ломаную фигуру, выдернувшую из беспросвета. Воротник куртки душил сильнее удавки, с каждым резким, нервным шагом приближающегося выбора коротило, словно мокрыми руками по оголённым проводам. Влад мазнул по нему колючим взглядом, замедлил шаг, растерянно ища глазами других людей поблизости, но, не обнаружив желаемого, застыл на месте каменным изваянием, обдав холодом. Эд задохнулся на мгновение от зрительного контакта и отвернулся — ещё чуть-чуть и вспыхнул бы, как спичка. Любовь — как сигнал, который никто не слышит, как искра, которую никто не видит. В голове выстрелило хрипящее «сейчас» и Светлый сделал шаг навстречу — в пропасть. От любви к безумию. Первым не сдержался Хабаров: долго и протяжно смотрел, не моргая, а потом только уставился под ноги и скорым шагом направился мимо, впитывая весь свет и утягивая его с собой, оставляя только горькое чувство неизбежности. Выстрелил прямо в голову, невидимая гильза упала под ноги. Опять охуеть, как по-взрослому, Влад. Любовь — как порезать пальцы о страницу любимой книги. От безумия — в ненависть. Не за что цепляться — все нити отрезал. Дома рычал, рвал и крушил. — Заебало! — Что именно заебало, не уточнял. На пол — все тетради, все ручки и карандаши со стола, книги и какие-то доисторические газеты с полок, голубые глаза из сердца. — Сука, сколько можно! Хотел повеситься, но вместо этого только схватил сумку у двери и бегом — вниз по лестнице, подальше от мятых простыней, прокуренного балкона и сухой трухи осыпавшейся со стен краски. Лопнули последние струны — истерика. Глупо, по-детски, беспричинно, но как же, сука, хочется драматически выебнуться. Ломались рёбра, крики упёрлись в черепную коробку. Снег сыпал за шиворот, а Эд обещал, что вместе с ним растают и его выжженные этим блядским взглядом чувства. Дыхание сбилось, в горле першило от кислоты, перед глазами — муть. Во дворе его ждал автомобиль. Эд ввалился в салон, приятно пахнущий каким-то дорогим табаком и ментолом, откинул голову на сидение и уставился на собственные, исцарапанные в порыве ярости руки. Дмитрий лишь хмыкнул, крепче сжав в пальцах руль. — Порядок? — Давайте не об этом. — В бардачке шоколадка, если вдруг захочешь. — Спасибо. Молчание тяготило, но заговорить Эд не решался, найдя спасение в мелькающих пейзажах за окном, безмолвно прощаясь с городом, в который никогда больше не вернётся. Чувствовал себя кораблём, который отнесло куда-то далеко в море. Сознание очистилось, если не опустело. — И какие планы на столицу? — В консерваторию пойду, — чётко, без запинки, но с невероятным воодушевлением в голосе. — Душа у тебя музыкальная, — ответил Дмитрий, ещё сильнее вводя в заблуждение. Переспросить не решился, снова замолчали. Эд затылком ощущал, что мужчина пристально следил за малейшим изменением в его поведении, своей внимательностью вышибая напрочь весь воздух из лёгких. — Почему, когда всё налаживается, обязательно должно произойти что-то плохое? — Надо же, а вчера ты весь светился, — бросив короткий взгляд в зеркало, мужчина поправил чёлку, зачёсывая её назад привычным жестом. — И за сутки умудрился потерять себя, — мрачно отозвался Эд, качая головой. — Много плохого здесь. — Кто хочет удержать — тот теряет, помнишь? Вот-вот начнёшь всё с чистого листа — не повод ли отпустить прошлое раз и навсегда? — Я не хотел бы начинать сначала, так и не найдя себя. — Жизнь дана не для вечных поисков, а для создания личности. Не забывай об этом, ладно? — Его горячая ладонь накрыла чуть дрогнувшую руку Эда. — Ты сильнее других заслуживаешь счастья, понял? Не ограждайся от него. Выдержав долгий взгляд, юноша, собрав в кулак остатки своей смелости, зашептал, проглотив вставший в горле ком: — В октябре вы рассказали мне о своей жене, потому что доверяете? — Дмитрий кивнул, не задумываясь. — Значит ли это, что вы меня любите? — Ты, считай, заменил мне родного сына, — он мягко улыбнулся, — конечно, ты будешь важной частью моей жизни. Делай выводы сам. — Значит, любите… любишь… — показалось, что после всего произошедшего Эд имел право не церемониться. Светлый был готов поклясться, что слышал треск разбитого стекла — рухнула незримая стена между ними. Троекуров притянул его к себе на прощание, крепко, по-отцовски, а Эд лишь неловко похлопал его липкой от пота ладонью по спине. Разомкнув объятия, он ещё пару секунд не отпускал и смотрел прямо в глаза — глубоко, внимательно, наполняя какой-то внутренней энергией. — Счастливого пути, — едва слышно, облизнув пересохшие губы. Люди вокруг серые, с серьёзными лицами и газетами в руках, с чемоданами и сумками через плечо, с детьми и слезящимися от скорой разлуки глазами. На языке — терпкое послевкусие от только что выкуренной сигареты; перед глазами проносились с бешеной скоростью воспоминания о прошедшей юности и снежинки, тихонько падающие на землю. «Контакт удалён» на экране телефона боли мышце-насоса не умалял. «Ватсап» уведомил о новых входящих, но открывать не хотелось, лишь бы не терять точку опоры. Откуда-то издалека донёсся знакомый голос, вынудивший обернуться. Женя. Бежала навстречу, пробираясь через толпу, в то время как Эд стоял, совершенно растеряв дар речи. В последний момент разведя руки в стороны, заключил её в объятия, утыкаясь головой в макушку, пахнущую лавандовым шампунем. Заискрилось где-то над солнечным сплетением. — Прости… прости, я… — залепетала, пытаясь справиться со сбившимся дыханием, — так хотела тебя проводить, что… так боялась не успеть… ты же будешь писать? Приедешь как-нибудь в гости? — Буду, конечно, — запнулся на долю секунды, осмысливая, — лучше ты в Москву приезжай. Хотела же? Помню, что хотела. И Дарью с собой бери. — Обхватил пальцем чужой мизинец, тепло улыбаясь. — Клянусь не забывать про тебя, про вас, про Питер. Никогда. Перед самым расставанием не выдержал — коротко прижался сухими губами к её лбу, чтоб не мёрзла тут без него. «Я люблю тебя» вертелось на языке, но внутри всё свернулось в клубок от одной только мысли о том, чтобы произнести осточертевшую фразу вслух. Подавился потому что своим «люблю», захлебнулся. Не её потому что любил. А потом полтора часа суеты, беспокойной дрёмы, размытых картинок, гудящей головы. А потом — только начало. Прилетит — и как крутанёт.

-//-

Июнь. В руке — два стаканчика ароматного чёрного кофе и зажатая между пальцев дымящаяся сигарета. Курить Эд не любил: грустно это. Но сейчас ядовитый никотин в крови — как приветствие лету после затяжной зимы в сердце и голове. Стоял на перроне, подставив щёки слепящему глаза солнцу и богом забытой энергии. Влюблённый в Москву по уши. Прошедший через широкие трассы и крутые кеды к грачам и свежим шумным рассветам. — Ты даже не представляешь, засранец, как же я тебя ненавижу! Даже оборачиваться не было нужно, потому что знал: Даша. Настигла, обхватила шею руками и повисла на плечах, крича в спину бесконечные ругательства. Такая же лёгкая, неземная и парящая, с запахом корицы на платье. И глаза горели. И у него, в этот раз, тоже. — Как знал, что от тебя сбегать бесполезно. — Из-под земли достану. Сам знаешь. — Я скучал. — Я тоже. Безумно. В каждую щёку по поцелую. И улыбка с лица не сходила у обоих. Обхватив пластиковый стакан обеими руками, Даша сделала глоток и, прикрыв глаза от наслаждения, вздохнула. — Ты жуть, какая красивая. Не соврал: за полгода разлуки подруга страшно похорошела, расцвела. Веснушки на лице дождём, ресницы чёрные и густые, блёстки в уголках глаз, волосы в косу собраны — такую сразу видно, такую хочется показать. И Эд показал, до вечера бродя с ней по бульварам, истыканным цветочными арками, вспоминая Питер и жизнь пару лет назад, кружась и смеясь, потому что хочется, потому что силы есть. И верилось в жизнь, где нет безысходности, в будущее верилось. — А про тебя, кстати, зимой какой-то Влад всё спрашивал, — сказала Даша, когда, чуть хмурясь, бросила взгляд на очередную, уже вечернюю сигарету, зажатую в уголке губ. — Прямо проходу мне не давал, совсем достал. Если бы Андрюшка не пригрозил, так, наверное, до сих пор ходил бы за мной. — Что за Влад? — равнодушно переспросил Эд, устремив взгляд куда-то в краснеющий от закатного солнца город. — Ну тот ещё, который… ой, как же его… — юноша замер, цепляясь за каждую букву, — Ха… Ха… Хабаров, точно! — Первый раз слышу. Сигарета, солнце, близкий человек — банальщина. Ну и что? Счастлив ведь и без всякого Влада. Как будто не вспоминал каждую ночь, не возвращался снова и снова в день последней встречи. Как будто не читал все входящие в «ватсапе». Как будто цвет голубых глаз давно забыл.